Наталья всегда была женщиной видной. Высокая, статная, с тяжелым узлом русых волос и цепким взглядом, она не шла по жизни, а продиралась сквозь нее локтями. К тридцати годам у неё за плечами был неудачный брак, пара сомнительных романов и восьмилетняя дочь, Лиза, которая сейчас сидела на табуретке, болтая ногами, и смотрела, как мать красится перед мутным трюмо.
— Мам, а пирог будет? — спросила Лиза, теребя край клетчатого платья, которое ей передали соседи. Платье было колючим и великоватым, но другого не было.
Наталья, не оборачиваясь, затянулась сигаретой, пуская дым в открытую форточку, где назойливо жужжала поздняя осенняя муха.
— Будет-будет, — голос у матери был сиплым после вчерашнего. — Ты это... иди погуляй пока. Ко мне сейчас кое-кто придет, разговор важный.
— Дядя Коля? Который с автобазы? — Лиза насторожилась. Дядя Коля ей не нравился. От него пахло соляркой, а когда мать выходила из комнаты, он щипал Лизу за щеку.
— Не твоего ума дело, — отрезала мать. Она резким движением смахнула крошки со стола в ладонь. — Сказано — иди гуляй. Вон, во дворе с пацанами поиграй.
— Холодно уже, — Лизе совсем не хотелось на улицу. Ей хотелось сидеть дома, в тепле, и смотреть, как мама собирает на стол. Редкие дни, когда мать была дома и в настроении, казались праздником.
— Не растаешь. Иди, кому сказала! — повысила голос женщина, и Лиза, вздохнув, слезла с табуретки, натянула драповое пальто и вышла в длинный, пропахший кошками и щами коридор общежития.
Она бродила по двору, пиная ржавые банки, пока совсем не стемнело и не зажглись редкие фонари. Вернулась замерзшая и голодная. В коридоре было тихо, но из-за двери комнаты доносился приглушенный голос матери и чей-то еще, незнакомый. Лиза прижалась ухом к холодной филенке. Говорили про неё.
— ...оформляй отказ, Наташка. Чего тянуть? Я тебе дело говорю, — увещевал мужской голос. — В интернат возьмут без проблем, а ты себе жизнь наладишь. С Колей мы вопрос решим, он мужик правильный, но с прицепом ты ему не нужна.
— Да как же я, а? Дочка ведь, — всхлипывала мать, и Лизе показалось, что у неё остановилось сердце. Мать плакала? Из-за неё?
— Дочка, это верно, — согласился голос. — Только ты на себя посмотри. Какая из тебя мать? А так и дитю лучше будет: кормежка, учеба, порядок. И ты вздохнешь. Им же, отказникам, сейчас государство знаешь сколько платит?
— Ой, Геннадий Иваныч... — запричитала мать, но в голосе её Лиза уже не слышала прежней уверенности.
— Я завтра бумаги принесу, ты только подпиши, и все дела.
Дверь внезапно распахнулась. На пороге стояла Лиза. Лицо у неё было белое, в глазах ни слезинки, только застывшая обида. В комнате, за столом, покрытым старой клеенкой, сидела мать, красная и опухшая, а напротив — незнакомый мужик в плаще, с портфелем.
— Ты чего под дверями стоишь?! — заорала мать, срывая на дочери злость и стыд. — Подслушиваешь?! Я тебя выучу!
— Не надо, мама, — тихо сказала Лиза. — Я всё слышала. Отдавай меня в интернат.
Наталья поперхнулась воздухом. Такого ответа она не ожидала. Даже мужик в плаще как-то заерзал, застегивая портфель.
— Ладно, — вдруг выдохнула мать, и лицо её странно успокоилось, словно дочь сняла с неё тяжкий груз. — Сама напросилась. В субботу пойдем.
Эту субботу Лиза запомнила на всю жизнь. День был солнечный, но злой, с пронизывающим ветром. Мать вела её за руку по хрустящему льду тротуара, вела сильно сжимая пальцы, словно боялась, что Лиза вырвется и убежит. А Лиза не вырывалась. Она шла, как деревянная, смотрела под ноги и считала шаги.
— Стой здесь, — приказала мать у высокого крыльца с облупившейся краской. — Я пойду договорюсь.
Лиза стояла на крыльце и смотрела, как мать скрывается за тяжелой дверью. Ждать пришлось долго. Через стекло она видела тени, слышала обрывки разговоров, чей-то смех. Наконец, дверь открылась, и вышла мать уже в компании какой-то женщины в очках и белом халате поверх платья.
— Проходи, Елизавета, — сказала женщина в очках, глядя на неё поверх стекол.
Лиза вошла внутрь. Её провели в кабинет, где за столом сидела еще одна тетка, пухлая, с усиками.
— Значит так, Наталья Петровна, — заговорила усатая, глядя в какие-то бумаги. — Заявление об отказе вы написали. Лишаться родительских прав не будем, оформим как временное помещение по заявлению. Сами понимаете, процедура долгая, но мы войдем в положение. Вы где работать собираетесь?
— На завод устроилась, — соврала мать, глядя в угол.
— А жить?
— Пока в общежитии.
— Ну, смотрите. Ребенок у вас будет числиться, как оставленный матерью в трудной жизненной ситуации. Заберете, как на ноги встанете.
— Заберу, конечно, — мать часто закивала, и Лиза увидела, как на её глазах снова выступили слезы, но на этот раз это были слезы облегчения.
Перед уходом мать говорила без умолку. Говорила, что так будет лучше, что она будет приходить, что это ненадолго. Лиза слушала и понимала, что мать врёт. И себе, и ей.
Первое время мать действительно приходила. Раз в месяц, а то и в два. Приносила дешевое печенье, яблоки, которые Лиза терпеть не могла, и мятую одежду, которую собирала у сердобольных соседок. Смотрела на дочь виновато и всё пыталась погладить по голове, но Лиза отстранялась. А когда мать уходила, Лизу накрывало. Она забивалась в угол спальни, впивалась зубами в подушку, чтобы не слышали другие девчонки, и тряслась в беззвучных рыданиях, пока не начинало сводить живот. Воспитательницы сначала суетились, поили её водой, а потом привыкли. Подумаешь, истерика!
— Твоя-то приходила? — спрашивала соседка по койке, шустрая конопатая Танька.
— Приходила, — сквозь зубы цедила Лиза.
— А моя нет. Говорят, запила опять. И брата моего в другом городе сдала, — Танька говорила это обыденно, как о погоде.
К десятому классу мать стала появляться совсем редко. Раз в полгода, мельком, как чужая тетка. Один раз пришла с пузом, довольная, светилась вся.
— Замуж я вышла, Лизка! — выпалила она прямо с порога приемной. — За хорошего человека, Василия. Будет у тебя братик или сестренка. Вот, муж гостинцев передал.
Она протянула тяжелый пакет с апельсинами и колбасой, которую в интернате видели только по праздникам. Лиза взяла пакет, заглянула внутрь. Колбаса пахла так вкусно, что засосало под ложечкой, но есть её при матери было стыдно.
— Поздравляю, — сказала Лиза деревянным голосом. — А меня ты теперь совсем не заберешь, да?
Мать замахала руками, затараторила:
— Что ты, что ты! Вот управлюсь с родами, встану на ноги, квартиру с Василием получим, обязательно заберу! Ты ж моя дочка!
Лиза посмотрела на неё в упор. На новое пальто с каракулевым воротником, на завитые волосы, на руки с маникюром, которых она раньше не замечала. Руки, которые когда-то больно сжимали её запястье, когда она вела её по льду.
— Не надо врать, мама, — тихо, но отчетливо сказала Лиза. — Не приходи больше.
Наталья тогда обиделась, всплеснула руками, что-то пробормотала про неблагодарность и ушла. И правда, не приходила почти два года.
В восемнадцать Лиза вылетела из интерната, как пробка из бутылки. Ей дали маленькую комнату в общежитии от завода, куда она устроилась упаковщицей. Жизнь была трудная, денег в обрез, но это была её жизнь, где она сама решала, что есть и когда ложиться спать. А через год она встретила Леонида. Лёня работал там же, на заводе, только в горячем цехе, слесарем. Спокойный, основательный, со смешливыми глазами. Он не пил, не курил, стеснялся знакомиться и принес ей как-то в столовой свой компот.
Они поженились тихо, расписались в районном ЗАГСе, посидели в кафешке с родителями жениха — простыми деревенскими стариками, которые приняли Лизу как родную, не выспрашивая про детдом. Жили сначала в общежитии у Лизаветы, потом Леонид выбил комнату в другом крыле, побольше. Жили бедно, но дружно.
И тут, как снег на голову, через пять лет после того, как они виделись в последний раз, объявилась мать. Лизавета открыла дверь и обомлела. На пороге стояла Наталья, но это была не та холеная тетка в пальто с каракулевом воротником. Перед ней стояла потрепанная женщина с опухшим лицом, в грязном пуховике, из-под которого торчал засаленный халат.
— Здравствуй, дочка, — прошамкала она.
Лизавета отшатнулась, впуская её в коридор.
— Ты чего? Ты как? — только и смогла выдавить она.
Наталья плюхнулась на табуретку, оглядела комнату. Увидела чистое белье на веревке, ботинки Лёни, аккуратно составленные у порога, хлебницу на столе.
— Вася умер, — выпалила она и заревела в голос, размазывая слезы по щекам. — Инфаркт, в одночасье. И осталась я одна, как перст. А у меня двое пацанов, Лизка! Сережка и мелкий Пашка! Я ж их рожала только ради него, дурака! А он взял и помер. А они мне на фиг не сдались, эти пацаны! Кричат, жрать просят, сил моих нет!
Лизавета слушала и не верила своим ушам. Стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как внутри всё леденеет.
— Ты чего мне это говоришь? — тихо спросила она. — Зачем пришла?
— Забери их! — взвизгнула Наталья Петровна, вскакивая и хватая дочь за рукав халата. — Забери, Лизонька! Ты ж добрая, у тебя сердце золотое. Я знаю, ты меня простила. Забери мальчишек! А я уеду. К тетке в Краснодар подамся. Не могу я на них смотреть, они на Васю похожи, а у меня душа разрывается.
— Ты с ума сошла, — выдохнула Лизавета, вырывая руку. — Они же твои дети! Кровь твоя!
— И ты моя кровь! — заорала мать в ответ. — И что? Ты вон, выжила! Ничего, не пропала! И эти не пропадут! Либо там, — она ткнула пальцем в окно, — в этом вашем детском доме, либо с тобой. Ты им сестра!
Вечером того же дня Лизавета сидела за столом с мужем. Он молча пил чай из большой кружки, грыз сахар куском, хрустел.
— Лёнчик, — начала она с трудом. — Ты это... у меня мать была.
— Доложили мне, — кивнул он, не поднимая глаз. — Чего хотела?
— Она мне детей своих предлагает. Двоих пацанов. Одному пять, другому три. Говорит, забери, а то в детдом сдам. Совсем сдаст, понимаешь?
Леонид отставил кружку и поднял на жену глаза. Спокойные, серые, чуть усталые после смены.
— И что ты думаешь?
— Я не знаю, — Лизавета закрыла лицо руками. — Я думаю, я с ума сошла, если об этом вообще думаю. У нас тут комнатуха двадцать метров, денег кот наплакал. Мы своих ещё не нажили, а тут чужие...
— А они тебе не чужие, — перебил её Леонид. — И ты знаешь, что их там ждёт. Тот же ад, который ты прошла.
— Вот именно, что прошла! — вскинулась Лизавета. — Я прошла, и ничего, жива! И они пройдут! Мы тут при чем?!
— При том, что ты не такая, как она, — жестко сказал Леонид. — Ты не можешь пройти мимо. Ты ж сама себя сожрешь, Лизка. Я тебя знаю.
Она расплакалась. Тихо, уткнувшись ему в плечо. Он гладил её по спине тяжелой ладонью и молчал.
— А если я бесплодная? — вдруг выпалила она сквозь слезы. — Мы же с тобой год уже пытаемся, и ничего. А вдруг я пустая, Лёня? И не будет у нас никогда своих.
— Ну, вот видишь, — вздохнул Леонид. — Ты уже всё решила. Чего спрашиваешь тогда?
Через неделю они поехали в маленькую, убогую квартирку на первом этаже. Мать встретила их злая, с похмелья. Двое пацанов, чумазых и испуганных, жались в углу у старого телевизора, который работал без звука. Старший, Сережка, смотрел на Лизу волчонком, а младший, Пашка, сосал палец и ревел в голос.
— Забирайте скорее, пока я не передумала, — буркнула мать, пихнув в руки Лизавете пакет с какими-то обносками. — Вещи их. Документы на столе. Сами оформляйте.
— Ты даже не прощаешься с ними? — спросил Леонид, глядя на неё в упор.
— А на фиг? — огрызнулась Наталья Петровна. — Чтоб истерики закатывали? Я им не мать больше. Вы теперь мать и отец. Всё, валите.
Сережка, услышав это, дернулся, хотел подбежать к матери, но Лизавета вовремя присела на корточки и раскрыла руки. Мальчишка замер, глядя на неё с недоверием.
— Поехали, Сереж, — как можно мягче сказала Лизавета. — Домой поедем. У нас дом есть. И папа Лёня есть. Он добрый.
— А мамка? — тонким голосом спросил Сережка, глядя исподлобья на женщину, которая их родила и которая сейчас демонстративно отвернулась к окну, закуривая.
— А мамка... у мамки дела, — выдавила Лизавета. — Она потом приедет. А пока я буду. Ладно?
В старом «Москвиче» Лёни дети уснули почти сразу, на заднем сиденье, прижавшись друг к другу. Укачало. Лизавета сидела спереди и смотрела, как за окном проплывают серые, одинаковые дома. Леонид молча крутил баранку.
— Лёнчик, — тихо сказала она. — А чем мы их кормить будем? У нас даже молока нет.
— Купим, — коротко ответил он. — Завтра пойдем на рынок. Не боись, прорвемся.
Первые месяцы были тяжелы. Сережка оказался злым, нервным и бил младшего. Паша не говорил, только мычал и боялся темноты, мочился в кровать. Лиза не спала ночами, стирала простыни, успокаивала, ругалась, мирилась, читала им сказки, которых в интернате сама не слышала никогда. Леонид вкалывал в две смены, брал подработки. Денег не хватало катастрофически, но они как-то крутились. Соседи косились, шептались за спиной: «Приемышей взяли, дураки».
Однажды, через полгода после того, как они забрали детей, Лиза пошла в женскую консультацию. Просто так, провериться. И заодно спросила про бесплодие, которое сама себе придумала. Врач посмотрела её, отправила на анализы, а потом вызвала в кабинет и сказала:
— Голубушка, да какие у вас проблемы? Вы абсолютно здоровы. Молодая, трубы проходимы, овуляция есть. Может, просто время не пришло, или вы слишком переживаете. Расслабьтесь, и всё получится.
Лиза вышла из консультации, села на лавочку и разревелась. Мимо шли люди, косились, а она сидела и ревела, размазывая по лицу слезы вместе с первой весенней капелью. Здорова! Значит, может быть. Но эти двое уже здесь, уже живут с ними, уже называют её «мама Лиза» и «папа Лёня»?
Вечером, когда дети уснули, она рассказала всё мужу. Он подошел к ней, обнял со спины, прижал к себе.
— Значит, так Боженька решил, — прошептал он ей в макушку. — Эти двое тоже наши. Судьба.
Мать объявилась еще раз, года через два. Прислала письмо из Краснодара, корявым почерком, на тетрадном листке: «Лизка, я тут с одним сошлась, мужик нормальный, пьет только по праздникам. Ты там моих пацанов не обижай». Лиза прочла, хмыкнула и засунула письмо подальше в шкаф, под стопку простыней. Показывать Леониду не стала. Дети уже и не спрашивали про ту, другую маму. Для них была одна — мама Лиза. А та, из Краснодара, стала просто тенью, далеким и неважным воспоминанием.
Прошло еще десять лет. Лизавета с Леонидом получили квартиру, трехкомнатную, в новом районе. Сережка вымахал в долговязого парня. Пашка бегал в школу, таскал двойки и обожал футбол. В комнате у пацанов висела большая фотография, где они были сняты все вместе: Лизавета, Леонид, Сережка с кубком за карате, и Пашка, который корчил рожу в объектив.
В воскресенье утром Лизавета, как обычно, пекла блины. Леонид возился с проводкой в коридоре. Пашка гонял мяч в коридоре, периодически врезаясь в стену. Сережка дрых на диване, укрывшись пледом с головой.
— Ленчик, тащи мед! — крикнула Лизавета с кухни. — А этому обормоту скажи, чтоб в квартире мяч не гонял!
В дверь позвонили. Настойчиво, длинно.
— Паша, открой!
Пашка, пыхтя, подковылял к двери, отодвинул задвижку и приоткрыл. На пороге стояла незнакомая старая женщина в выцветшем платке, с авоськой.
— Вам кого? — спросил Пашка, разглядывая гостью.
— Мне... Лизу, — голос у старухи дрожал. — Лизу мою... Дочку мою.
Из кухни вышла Лизавета, вытирая руки о фартук. Увидела гостью и замерла. Пашка переводил взгляд с одной на другую.
— Мам, это кто? — спросил он.
Лизавета медленно подошла ближе. Глянула в морщинистое, испитое лицо, в выцветшие глаза, которые когда-то смотрели на неё с ледяным равнодушием. Это была она. Мать. Старая, разбитая, жалкая.
— Здравствуй, дочка, — повторила старуха. — Я это... проездом. Дай воды испить, с дороги-то.
Пашка, не понимая, но чувствуя напряжение, набычился.
— Мам, прогнать её? — спросил он деловито, как привык разбираться с дворовыми хулиганами.
Лизавета смотрела на мать. Обида куда-то ушла, растворилась в быту, в заботах, в счастье, которое она строила сама, без неё.
— Пусти, сынок, — сказала Лизавета тихо. Повернулась к старухе: — Заходи. Чаю попьешь.
Она провела мать на кухню, усадила на табурет, налила чаю, поставила тарелку с блинами. Наталья Петровна жадно накинулась на еду, прихлебывая из блюдца, обжигаясь, роняя крошки на выцветшую кофту.
— Хорошо у тебя, — пробормотала она с набитым ртом. — Дом полная чаша. Муж вон, делом занят. Пацаны какие вымахали... Сережка где?
— Спит сейчас, — коротко ответила Лиза, стоя у плиты и глядя в окно.
— Не признают меня, небось? — горько усмехнулась мать. — И не надо. Я пришла не за этим. Я пришла... повидать тебя. Умирать, видно, скоро. Врачи сказали, сердце ни к черту. Вот и подумала: дай перед смертью посмотрю, как ты тут. Думала, проклянешь, погонишь.
Лиза молчала. В комнату заглянул Леонид, увидел гостью, кивнул ей сухо и вопросительно посмотрел на жену. Лиза едва заметно мотнула головой: не лезь, сама разберусь.
— Я тебя не проклинаю, — наконец сказала она, поворачиваясь к матери. — Я тебя уже давно простила. Ты мне жизнь сломала, это факт. Но ты же мне её и дала. И пацанов ты мне привела. Они моё всё. Спасибо тебе за это.
Наталья всхлипнула, уронила голову на грудь. Плечи её затряслись.
— Глупая я была, дура! — запричитала она. — Молодая, дурная! За мужиками бегала, о детях не думала. А теперь одна, никому не нужная! Прости меня, дочка, если сможешь!
Лизавета подошла, положила руку ей на плечо. Сухое, костлявое плечо.
— Бог простит, — сказала она. — А мне прощать нечего. Я счастлива. И ты, если хочешь, заходи иногда. На внуков посмотришь. Только уговор: не пей и не ври. Если придешь — будь бабушкой. Просто бабушкой. Сможешь?
Наталья подняла на неё заплаканные глаза. В них плескалась такая собачья благодарность, что у Лизаветы защемило сердце. Жалкая, никчемная, но всё-таки мать.
— Смогу, Лизонька! — закивала она часто-часто. — Клянусь! Я всё сделаю! Я внукам носки свяжу! Я научусь!
— Ладно, — вздохнула Лизавета. — Ешь давай. Потом Пашку разбудим, познакомишься. Только без слез, ладно? Дети не любят, когда плачут.
Леонид заглянул на кухню, окинул взглядом сцену: жена у плиты, свекровь за столом, вытирающая слезы, на плите шипят блины. Он ничего не сказал, только кивнул и ушел будить пасынка.
Через полчаса на кухне было тесно. Сережка, лохматый и сонный, сидел напротив Натальи и рассматривал её с таким видом, будто перед ним сидел экспонат из кунсткамеры. Пашка пристроился рядом с матерью и тоже пялился на старуху, но с любопытством, без враждебности.
— Это, пацаны, бабушка ваша, — коротко представила Лиза. — Наталья Петровна, мама моя. Приехала погостить.
— Бабушка? — Пашка наморщил лоб. — А у нас бабушка в деревне есть, папина мама. А эта откуда?
— С Краснодара, — подала голос Наталья Петровна, пытаясь улыбнуться беззубым ртом. — Далеко я жила. Теперь вот приехала.
Сережка молчал. Он смотрел на гостью и вспоминал. Ему было почти шесть, когда их забирали от этой женщины, которая курила у окна и сказала «валите». Он помнил её. Помнил запах перегара, холодную квартиру, постоянный голод и страх. И сейчас, глядя на эту старуху, он узнавал её. Не лицо — оно изменилось, стало старым и одутловатым, — а взгляд. Тот самый, равнодушный взгляд, которым она смотрела на него, когда он плакал и просился к ней на ручки.
— Я помню тебя, — вдруг жестко сказал Сережка. — Ты наша мамка старая.
Наталья поперхнулась чаем, закашлялась. Лизавета напряглась.
— Серёжа, — начала она предостерегающе.
— Нет, мам, пусть скажет, — Сережка не сводил глаз с гостьи. — Я всё помню. Как ты пила, как мы голодные сидели. Как ты на Пашку орала, потому что он есть просил. А потом пришла Лиза и сказала: «Поехали». И ты даже не поцеловала. Стояла у окна и курила. Я запомнил, на всю жизнь запомнил.
Пашка переводил взгляд с брата на старуху и обратно, ничего не понимая, но чувствуя, что происходит что-то важное. Леонид, стоявший в дверях, кашлянул, но не вмешивался.
Наталья сидела белая, как мел. Руки её дрожали, чайная ложка звякала о край блюдца.
— Я... я дура была, — прошептала она. — Молодая, глупая. Не соображала ничего. Прости меня, Серёженька. И ты, Пашенька, прости, если сможешь. Я... я пришла только попрощаться. Умирать мне скоро.
— Ну и умирай, — вдруг выпалил Сережка и выскочил из-за стола.
Через секунду хлопнула дверь его комнаты.
Пашка смотрел на всё это круглыми глазами. Он пододвинулся ближе к Лизавете и прижался к её боку. Лизавета обняла его, пригладила вихры.
— Не обращай внимания, — сказала она матери спокойно. — Он отходчивый. Перебесится и выйдет. Ты ешь давай, а то остыло всё.
Наталья Петровна покачала головой, отодвинула тарелку.
— Не лезет, — прошептала она. — Не надо было мне приезжать. Только душу бередить и себе, и вам. Пойду я.
— Куда пойдешь? — нахмурилась Лизавета. — Ночью на вокзал? Оставайся. Переночуешь, а завтра разберемся. Лёнчик, постели ей в зале на диване.
Леонид кивнул и вышел. Наталья снова заплакала, уткнувшись в платок. Пашка смотрел на неё, смотрел, потом слез с табуретки, подошел и сунул ей в руку надкусанный блин.
— На, бабушка, — сказал он просто. — Вкусно мама печет. Ешь, не плачь.
Этот детский жест сломал в Наталье последнюю стену. Она схватила Пашку, прижала к себе и зарыдала в голос, трясясь всем телом. Пашка сначала испугался, дернулся, но потом замер и терпеливо ждал, пока она отпустит.
Лизавета смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь.
Ночью, когда все уснули, она вышла на кухню попить воды. Над диваном в зале горел светильник, Наталья не спала. Лежала на спине, глядя в потолок сухими глазами, и шевелила губами. То ли молилась, то ли разговаривала сама с собой.
Лизавета тихо прикрыла дверь, налила воды, села за кухонный стол. В окно светил фонарь, по стеклу скользили тени проезжающих машин. За стеной посапывали пацаны.
«Господи, — подумала Лизавета, — спасибо тебе за всё. За боль, за радость, за пацанов, за Лёнчика, за эту старуху на диване. За то, что я есть. За то, что я мать».
Она допила воду, выключила свет и пошла спать. Завтра будет новый день. И в этом новом дне будет место для всех. Даже для той, кто когда-то разбил ей сердце.