— Амортизаторы там — одно название. Через тридцать тысяч посыплются, как карточный домик, вот помяни моё слово. Китайское барахло в красивой обертке.
Антон с силой ударил пяткой левого ботинка о задник правого, стягивая обувь без помощи рук. Грязный, стоптанный ботинок, потерявший форму ещё в прошлом сезоне, отлетел в сторону, глухо ударившись о стену. На светлых обоях, которые и без того держались на честном слове, остался жирный черный росчерк. Антон даже не посмотрел на след. Его лицо, еще десять минут назад в гостях излучавшее елейное радушие и подобострастие, теперь напоминало скисшее молоко — такое же белесое, перекошенное и неприятное.
Лариса стояла в узком дверном проеме, сжимая в руке ключи от квартиры. Металл врезался в ладонь, но она не разжимала пальцы, словно это был единственный якорь, удерживающий её в реальности. В носу всё ещё стоял тот самый запах — густой, дурманящий аромат дорогой кожи «Наппа» и едва уловимый шлейф заводского пластика. Запах салона новенького черного внедорожника, в котором они сидели всего полчаса назад. Но здесь, в тесном коридоре их съемной «однушки», этот аромат мгновенно был задушен спертым духом жареного лука, тянувшимся от соседей, и запахом старой, въевшейся в стены пыли.
— Ты же сам сказал Вадиму, что подвеска — «просто песня», — тихо, с ледяными нотками в голосе заметила Лариса, аккуратно вешая пальто на вешалку. — Ты битый час прыгал вокруг колес, щупал резину и цокал языком, как восторженный ребенок.
— Я сказал то, что этот павлин хотел услышать! — рявкнул Антон, рывком расстегивая куртку. Молния предательски заела на середине, и он, не церемонясь, дернул её вниз так, что ткань жалобно затрещала. — Что я, по-твоему, должен был ему в лицо сказать? «Вадик, ты купил ведро с болтами за шесть лямов, тебя развели как лоха»? Да он же напыщенный индюк, он бы слюной подавился от обиды, если бы я не похвалил его игрушку.
Он прошел в комнату, на ходу выдергивая ремень из брюк. Пряжка звякнула, звук получился резким, лязгающим, словно передернули затвор. Антон швырнул джинсы на кресло, где уже громоздилась гора неглаженого белья, и остался в растянутых домашних шортах, которые давно просились на помойку. Его бледные, волосатые ноги с выступающими синими венами и красные от давления пятна на шее резко контрастировали с тем образом успешного и довольного жизнью человека, который он так старательно пытался изображать на семейном ужине.
— Вадик не дурачок, Антон. И машина у него отличная. Пневматическая подвеска, полный фарш, ты сам характеристики наизусть перечислял, пока мы ехали, — Лариса прошла на крошечную кухню, чтобы налить воды. Ей хотелось смыть липкий привкус этого вечера, привкус фальши, который осел на губах. — Ты вёл себя... унизительно.
Антон появился в дверях кухни мгновенно, словно материализовался из сгустка негативной энергии. Он оперся потными руками о дверной косяк, перекрывая выход своим телом. Его глаза сузились, превратившись в две колючие, злобные щели.
— Унизительно? — он издал звук, похожий на карканье вороны. — Я вёл себя умно! Я выживаю, Лариса, пока твой братец жирует! Честным трудом на такой «Крузак» не заработаешь. Никогда! Это я тебе как экономист говорю, хоть и работаю менеджером. Где он столько взял? На стройках своих? Ага, щас! Сметы завышает, материалы левые толкает, работяг кидает на зарплату. Вор он, твой Вадик. Обычный барыга и вор. А строит из себя мецената, аж тошно смотреть.
Лариса медленно пила воду, глядя на мужа поверх стакана. Она видела, как пульсирует набухшая жилка у него на виске. Всего час назад этот же человек, сидя на заднем сиденье машины её брата, нежно поглаживал кожаную обшивку двери и заискивающе спрашивал: «Вадим, а движок дизельный? Ух, мощь! Зверь машина! Уважаю! Брат, дашь кружок вокруг района навернуть, когда обкатаешь? Ну чисто почувствовать зверя?».
— Ты ему руку жал, — глухо сказала она, ставя стакан на стол. Стеклянное дно громко стукнуло о столешницу, и этот звук прозвучал как выстрел в тишине. — Ты пил его коньяк. Ты ел мясо, которое он жарил на гриле. И ты улыбался так, что у меня скулы сводило от стыда за тебя. Если он вор и барыга, зачем ты к нему в машину лез? Зачем просил порулить?
— Затем! — Антон отлип от косяка и сделал шаг к ней в тесное пространство кухни. От него пахло несвежим потом и дешевым дезодорантом, который смешался с запахом выкуренных на балконе сигарет. — Потому что жизнь такая, Лариса! С волками жить — по-волчьи выть. У него бабки, у него связи. Я что, враг себе — с ним ссориться? Пусть думает, что я его уважаю. Может, подкинет халтуру какую или старую тачку свою отдаст по дешевке, когда эта надоест. А за глаза я имею полное право говорить правду. Я, может, потому и бедный, что честный.
Он подошел к старому, гудящему холодильнику, рванул дверцу на себя так, что банки внутри жалобно звякнули друг о друга.
— Правда в том, что ты завидуешь, — сказала Лариса, глядя в его сутулую спину. — Черной, липкой, разъедающей завистью. Тебя корежит от того, что Вадим младше тебя на пять лет, а добился всего сам. А ты сидишь в своей конторе по продаже пластиковых окон и ненавидишь весь мир за то, что тебе не принесли всё на блюдечке.
Антон замер. В его руке была палка колбасы. Он медленно повернулся. Лицо его налилось дурной кровью, став пунцовым, как у человека перед ударом.
— Я ненавижу? — прошипел он, брызгая слюной. — Я презираю! Я презираю это ворьё! Почему одним всё — и кожаный салон, и курорты, а другим — хрен с маслом и ипотека на двадцать лет в перспективе? Чем он лучше меня? Тем, что умеет по головам ходить? Тем, что совести нет? А ты... ты просто дура набитая, если не видишь, откуда у твоего любимого братца деньги. Или видишь, но тебе удобно? Семейка ваша вся такая — за копейку удавитесь, а на людях — святые. Смотришь на него, как на икону, а на мужа — как на пустое место.
Лариса молчала. Внутри неё поднималась горячая волна усталости и отвращения. Ей казалось, что стены кухни сдвигаются, выдавливая из неё воздух. Она смотрела на Антона и видела не мужа, а чужого, злобного человека, который принес домой не только грязь на ботинках, но и грязь в душе.
Антон не стал искать нож. Он с остервенением вгрызся в батон дешевой «Докторской», сдирая зубами полиэтиленовую оболочку, словно это была кожа врага. Ошметок пленки он выплюнул прямо на пол, под ноги, туда же, где уже валялись крошки от утреннего печенья. Он жевал быстро, чавкая, с каким-то первобытным, злым аппетитом, будто пытаясь заесть то чувство ничтожности, которое накрыло его в салоне роскошного автомобиля. На его подбородке блестела капелька жира, но он не замечал её, продолжая свой обличительный монолог с набитым ртом.
— Ты хоть представляешь, сколько там откатов? — бубнил он, и кусочки колбасы вылетали изо рта, оседая на клеенчатой скатерти с рисунком в пошлый подсолнух. — Я в строительстве не первый год кручусь, я эту кухню знаю. Бетон марки М-500 пишут, а льют М-200. Разницу — в карман. Арматуру тоньше берут. Тендеры выигрывают через постель или баню с чиновниками. Вот тебе и весь секрет успеха твоего Вадика. А ты уши развесила: «Талант, бизнесмен, сам поднялся...» Тьфу!
Он швырнул надкусанную палку колбасы на стол. Она глухо шлепнулась, покатилась и замерла у сахарницы с отбитым краем. Антон схватил кусок черствого хлеба и начал запихивать его в рот, не давая себе передышки, словно боялся, что если остановится, то его разорвет изнутри от распирающей желчи.
— Вадим работает без выходных уже пять лет, — тихо возразила Лариса. Она стояла у раковины, обхватив себя руками, словно ей вдруг стало нестерпимо холодно в этой душной кухне. — У него первые седые волосы в тридцать появились. Он на объектах ночует, когда сроки горят. Ты же сам видел, у него руки в ссадинах, он не в офисе штаны просиживает, как ты.
— Ах, руки в ссадинах! — Антон взвизгнул фальцетом, и его лицо исказила гримаса, которую он, вероятно, считал саркастической улыбкой. — Герой труда! Стахановец! Да эти ссадины он получил, когда бабло в сейф утрамбовывал! Не смеши меня, Лариса. Честный труд сейчас никому не нужен. Нужны зубы, наглость и отсутствие совести. Вот у Вадика твоего этого навалом. А я... я слишком порядочный для этого дерьма.
Он резко встал, опрокинув табуретку. Грохот в маленькой кухне показался оглушительным. Антон не стал её поднимать. Он начал мерить шагами крошечное пространство — два шага от окна до холодильника, разворот, два шага обратно. Его старые домашние шорты висели мешком, открывая худые колени, которые дрожали от нервного напряжения.
— Посмотри на меня! — заорал он, тыча пальцем себе в грудь. — Я экономист по образованию! Я умнее его в сто раз! Я Кропоткина читал, пока он в ПТУ курил за углом! И где я? Продаю пластиковые окна бабушкам, которые считают копейки. Почему? Потому что я не умею воровать! А он умеет. И ты, вместо того чтобы мужа поддержать, вместо того чтобы сказать: «Да, Антоша, ты прав, мир несправедлив», стоишь тут и защищаешь этого упыря!
— Я не защищаю упыря, я защищаю своего брата, — голос Ларисы дрогнул, но она заставила себя смотреть Антону прямо в глаза. — И мне стыдно. Стыдно, что ты, взрослый мужик, ведешь себя как капризная баба. Тебя жаба душит. Обыкновенная, зеленая жаба. Ты не о справедливости печешься, Антон. Тебе просто хочется быть на его месте. Ты бы с радостью воровал, если бы у тебя была возможность. Но у тебя её нет, и смелости нет, вот ты и бесишься.
Слова жены ударили его больнее, чем пощечина. Антон замер. Его лицо пошло красными пятнами, губы побелели. Он медленно подошел к ней, нарушая то невидимое расстояние, которое еще сохраняло хоть какое-то подобие безопасности. От него пахло несвежим дыханием и застарелой злостью.
— Я бы воровал? — прошептал он, нависая над ней. — Ты, значит, такого мнения о своем муже? Значит, я для тебя неудачник, который только и может, что завидовать? А ты сама-то кто, Лариса? Принцесса в изгнании?
Он схватил её за плечи. Не больно, но унизительно жестко, фиксируя на месте.
— Ты посмотри на свои сапоги, Лариса. Им три года. Набойки стерты. Ты ходишь в пуховике, из которого перья лезут. А твоя любимая мамочка и папочка только и делают, что Вадику в рот заглядывают. «Вадик то, Вадик сё, Вадик машину купил, Вадик дом строит». А дочке — шиш с маслом! Они тебя за человека не считают, так, приложение к мужу-неудачнику. А ты им поддакиваешь. Лижешь им пятки за то, что раз в год на шашлыки позовут.
— Отпусти меня, — Лариса попыталась вырваться, но Антон сжал пальцы сильнее.
— Нет, ты послушай! — его глаза горели лихорадочным блеском. — Я хожу в ботинках, которые промокают, Лариса! У меня ноги мокрые каждый день, пока твой Вадик жопу греет на кожаном сиденье с вентиляцией! И ты смеешь мне говорить про зависть? Да я ненавижу их всех! И тебя ненавижу за то, что ты такая бесхребетная! Ты же видишь, что они жируют, пока мы копейки считаем. Ты должна быть на моей стороне! Мы должны вместе их ненавидеть, а не восхищаться!
— Я не обязана ненавидеть людей за то, что они успешнее нас, — Лариса с силой оттолкнула его руки. Антон пошатнулся и ударился бедром о стол, отчего чашка с недопитым чаем опрокинулась, и бурая лужа начала медленно расползаться по скатерти, подбираясь к колбасе.
— Успешнее? — Антон расхохотался, и этот смех был похож на лай. — Наворовали — это теперь называется успехом? Ты такая же, как они. Двуличная. Гнилая. Строишь из себя святошу, а сама наверняка мечтаешь, чтобы я сдох, и ты могла бы к ним переехать, приживалкой устроиться. Нянькой к его детям, а? За объедки и место в тепле?
Лариса смотрела на растекающийся чай. Жидкость капала на пол: кап, кап, кап. Ей казалось, что это вытекает её терпение. Последние капли уважения к человеку, с которым она жила пять лет.
— Ты жалок, Антон, — сказала она тихо, но в маленькой кухне это прозвучало громче крика. — Ты ешь его еду, пьёшь его коньяк, лезешь в его машину, а потом приходишь домой и поливаешь его грязью, чтобы почувствовать себя хоть кем-то. Это не борьба за справедливость. Это болезнь.
— Это ты больная! — заорал он, брызгая слюной ей в лицо. — Синдром стокгольмский! Тебя унижают, твою семью ни во что не ставят, а ты радуешься! «Ой, какая машинка! Ой, какой салон!» Тьфу! Смотреть противно было, как ты вокруг него вилась. Может, ты и спишь с ним в мечтах, а? С успешным-то братиком?
В кухне стало нечем дышать. Воздух стал плотным, отравленным миазмами зависти и оскорблений. Лариса почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Щелкнул невидимый тумблер. Больше не было ни страха, ни желания оправдываться. Осталась только холодная, кристальная ясность.
Лариса медленно потянулась к рулону бумажных полотенец. Оторвала один листок с перфорацией, сложила его вчетверо и спокойным, почти медицинским движением вытерла щеку, куда попали брызги слюны мужа. Она не плакала, не дрожала. Внутри неё словно выключили свет, оставив только холодное, аварийное освещение, при котором все недостатки Антона стали видны с пугающей четкостью. Она скомкала бумажку и бросила её прямо в лужу чая на столе. Бумага мгновенно набухла, став грязно-коричневой.
— Спишь с братом? — переспросила она. Голос её был ровным, сухим, как песок. — Знаешь, Антон, ты сейчас сказал это не потому, что веришь в такой бред. А потому что у тебя в голове просто не укладывается, как можно любить кого-то без выгоды. Без желания урвать кусок. Ты меряешь всех по себе, по своей гнилой, мелкой душонке.
Антон фыркнул, отворачиваясь к окну. За стеклом мигал неоновый крест аптеки, отбрасывая на его лицо периодические зеленые отсветы, делая его похожим на вурдалака.
— Ой, только не надо мне тут мораль читать, мать Тереза, — буркнул он, ковыряя ногтем уплотнитель на окне. — Святая простота. Я зрю в корень.
— Ты не в корень зришь, ты в грязи копаешься, — Лариса сделала шаг к нему. Ей вдруг захотелось, чтобы он посмотрел на неё, чтобы увидел, как сильно она его презирает. — Я молчала, когда ты ныл про начальника. Я молчала, когда ты обсуждал моих подруг. Но сегодня ты превзошел сам себя.
Она набрала в грудь воздуха, чувствуя, как слова, копившиеся годами, наконец-то находят выход. Они шли не от истерики, а от четкого понимания, что этот человек рядом — чужой.
— Ты помнишь, как ты сел в машину? — спросила она, и в её голосе зазвучал металл. — Ты сначала вытер ноги о снег, три раза, чтобы коврик не запачкать. Ты спросил: «Вадик, можно я настройки кресла поменяю?». Ты смотрел на него снизу вверх, как побитая собака, которой кинули кость. Ты гладил этот руль, как женскую грудь, Антон. Ты нюхал кожу и закатывал глаза от удовольствия.
— Ну и? — Антон резко обернулся, его лицо скривилось в презрительной ухмылке. — Потрогал и потрогал. Вещь дорогая, качественная. Я что, должен был плюнуть на торпеду?
— Нет, ты должен был оставаться мужчиной! — Лариса повысила голос, перекрывая гул холодильника. — А ты превратился в слизняка.
— А что я не так сказал?!
— Ты битый час нахваливал новую машину моего брата и щупал кожаный салон, а дома орешь, что он наворовал и мажор! Тебя жаба душит, что мы ездим на метро? Мне противно жить с таким двуличным лицемером! Я ухожу к людям, которые умеют радоваться за других!
Антон на секунду опешил. Слова упали тяжело, как кирпичи. Но вместо того, чтобы смутиться, он вдруг расправил плечи. Его губы растянулись в злой, торжествующей улыбке. Он чувствовал себя загнанным в угол, и от этого его агрессия стала только изощреннее.
— Уходишь? — он хохотнул. — К людям, которые умеют радоваться? Это к кому? К Вадику своему? Думаешь, ты ему нужна там, в его особняке? Да он тебя на порог пустит только полы мыть, как Золушку. Радоваться они умеют... Конечно, легко радоваться, когда у тебя задница в тепле и счет в банке. А ты попробуй порадуйся, когда у тебя в кармане дыра, а жена вместо поддержки мозг выносит!
Он подошел к столу, пнул ножку табуретки, отчего та с грохотом отлетела в угол.
— И да, я лицемер! — закричал он, раскинув руки, словно признавался в подвиге. — Я лицемер, Лариса, и я горжусь этим! Потому что в этом мире по-другому нельзя. Если я буду говорить твоему Вадику в лицо, что он вор и сволочь, он меня раздавит. А так я улыбаюсь, киваю, а сам знаю правду. Это называется стратегия! Это партизанская война, дура ты набитая! Я выживаю среди акул! Я умнее их всех, потому что они верят моей улыбке, а я их ненавижу!
Антон схватил со стола мокрую, грязную бумажку, которую бросила Лариса, и сжал её в кулаке, так что грязная вода потекла по запястью.
— Тебе противно? — он поднес кулак к её лицу. — А жрать тебе не противно на мои деньги? Да, я зарабатываю немного, но я приношу их в дом! А ты хочешь и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Хочешь быть добренькой за чужой счет. Не выйдет! Ты либо со мной, в одной лодке, против этих зажравшихся буржуев, либо ты предательница. Третьего не дано.
Лариса смотрела на капли грязного чая, капающие с его руки. Она вдруг поняла, что он не шутит. Он действительно верил в свою правоту. Он построил себе удобный мир, где он — непризнанный гений и борец с системой, а его трусость и двуличие — это военная хитрость.
— Это не стратегия, Антон, — сказала она тихо, но каждое слово било точно в цель. — Это трусость. Обычная, липкая трусость. Ты боишься Вадима. Боишься признать, что он просто лучше тебя. Умнее, смелее, трудолюбивее. Ты не партизан, Антон. Ты паразит. Ты питаешься чужим успехом, перевариваешь его в желчь и выплескиваешь на меня.
— Заткнись! — заорал он, замахиваясь мокрым комком бумаги, но не бросил, сдержался в последний момент. — Лучше он меня? Да если бы у меня был такой старт, такие связи, я бы уже министром был! Я бы...
— Ты бы ничего не сделал, — перебила его Лариса. — Потому что ты умеешь только ныть и искать виноватых. Ты даже ботинок снять не можешь, не испачкав стену. Ты за пять лет не прибил плинтус в коридоре, потому что «квартира не наша». У тебя всегда есть оправдание. А у Вадима есть результат. Вот и вся разница.
Антон задыхался. Его лицо стало багровым. Аргументы кончились, осталась только чистая, незамутненная ненависть к женщине, которая посмела сорвать с него маску героя-мученика и показать ему в зеркале обычного завистливого неудачника.
— Вали, — прошипел он. — Вали к своим богатеям. Только когда он тебя вышвырнет, не приползай обратно. Я таких, как ты, предателей, на порог не пущу. Сгниешь под забором, поняла?
В кухне повисла тяжелая атмосфера, но это была не тишина примирения. Это было затишье перед тем, как рухнет последний мост. Лариса посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, словно запоминая его таким — потным, красным, с куском грязной бумаги в руке. Картинка навсегда отпечаталась в её памяти: памятник человеческому ничтожеству на фоне дешевых обоев.
— Я не приползу, Антон, — сказала она. — У людей, которые умеют радоваться, двери всегда открыты. А ты так и останешься здесь. В своей злобе, с грязными ботинками и мечтами о том, как плохо другим.
Она развернулась и вышла из кухни. Антон остался стоять посреди разгрома, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится о ребра, требуя выхода этой ядовитой энергии, которой больше некуда было деваться.
Лариса прошла в спальню, чувствуя, как ноги ступают по истертому ламинату — гулко и чуждо, словно она была гостьей в доме, где прожила пять лет. Она не стала включать верхний свет, довольствуясь тусклым сиянием уличного фонаря, пробивающимся сквозь тонкий тюль. Ей не хотелось видеть эту комнату при ярком освещении: дешевый шкаф-купе с заедающей дверцей, кровать с продавленным матрасом, обои, которые они клеили вместе, когда еще верили, что «с милым рай и в шалаше». Шалаш оказался картонным, а рай — выдуманным.
Она вытащила из-под кровати старую дорожную сумку. На ней лежал слой пыли — они никуда не ездили уже года три. Антон всегда находил причины: то денег нет, то на работе завал, то «зачем кормить турков, когда можно на даче посидеть». Лариса провела ладонью по грубой ткани, оставляя чистый след, и резко расстегнула молнию. Звук прозвучал как выстрел в тишине квартиры.
Антон появился в дверном проеме через минуту. Он уже не кричал. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди — поза, которую он, вероятно, считал выражением превосходства и безразличия. Но Лариса видела, как дергается жилка у него на шее, как бегают глаза, пытаясь оценить масштаб катастрофы.
— Ну и что это за демонстрация? — спросил он язвительно, хотя в голосе проскальзывали нотки неуверенности. — Решила маму напугать? Или думаешь, я сейчас на колени упаду? Не дождешься. Я унижаться не буду.
— Я не жду от тебя ничего, Антон, — спокойно ответила Лариса, не оборачиваясь. Она методично укладывала вещи: свитера, джинсы, белье. Никаких лишних предметов. Никаких сувениров, фотографий, подаренных им безделушек. Она оставляла здесь всё, что связывало её с этим человеком, словно сбрасывала старую, омертвевшую кожу. — Я просто собираю свои вещи.
— И куда ты пойдешь на ночь глядя? — он хмыкнул, пытаясь вернуть себе почву под ногами. — К братику? Думаешь, он обрадуется, когда ты свалишься ему на голову со своими проблемами? Он сейчас шампанское пьет за рулем своей новой тачки, ему не до неудачницы-сестры, которая не смогла сохранить семью.
Лариса замерла с футболкой в руках. На секунду ей захотелось швырнуть эту футболку ему в лицо, выкрикнуть все обиды, рассказать, как ей было одиноко эти годы. Но она сдержалась. Гнев ушел, уступив место брезгливой жалости. Она поняла, что Антон говорит не о ней. Он говорит о себе. Это он боится быть ненужным, это он считает себя неудачником, и этот страх заставляет его кусать других.
— Я пойду в гостиницу, — сказала она ровным голосом, укладывая футболку в сумку. — А завтра сниму квартиру. У меня есть отложенные деньги, Антон. Те самые, которые я, по-твоему, тратила на ерунду. Я работала и откладывала, пока ты ныл о несправедливости мира.
Это был удар ниже пояса, и Антон пошатнулся. Упоминание о её самостоятельности разрушало его картину мира, где она была беспомощным придатком к его «гениальности».
— Ах, вот как! — его лицо исказилось. — Значит, крысила? У мужа за спиной кубышку набивала? Готовила плацдарм? Ну ты и змея, Лариса! Я всегда знал, что ты себе на уме. В тихом омуте...
— Думай, что хочешь, — она застегнула сумку. Замок щелкнул, ставя точку. — Мне всё равно. Твое мнение для меня больше ничего не значит. Ты можешь называть меня змеей, предательницей, кем угодно. Это только слова, Антон. Пустые звуки человека, который сам себя загнал в клетку.
Она подняла сумку. Она оказалась на удивление легкой. Вся её прошлая жизнь весила не больше десяти килограммов. Лариса прошла мимо мужа, стараясь не задеть его, будто он был заразным. В коридоре она надела пальто, привычным движением поправила шарф у зеркала. Из отражения на неё смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами, но в этих глазах больше не было того забитого выражения, к которому она привыкла. Там разгорался крошечный огонек надежды.
Антон выскочил за ней в коридор. Ему было страшно оставаться одному в тишине, наедине со своей злобой. Ему нужен был зритель, нужна была жертва.
— Ты вернешься! — крикнул он ей в спину, когда она взялась за ручку двери. — Через неделю приползешь! Когда деньги кончатся, когда поймешь, что никому ты не нужна, кроме меня! Я тебя создал, слышишь? Ты без меня — ноль!
Лариса достала из кармана связку ключей. Металлический брелок в виде Эйфелевой башни звякнул. Она положила ключи на тумбочку, рядом с неоплаченными счетами за коммунальные услуги, которые Антон обещал погасить еще месяц назад.
— Ты никого не создал, Антон, — сказала она тихо, глядя на ключи. — Ты только разрушал. Ты питаешься чужой энергией, потому что своей у тебя нет. Ты завидуешь Вадиму не потому, что у него есть деньги, а потому, что он живой. Он что-то делает, ошибается, падает, встает. А ты мертвый. Ты застыл в своей ненависти, как муха в янтаре. И я не хочу застывать рядом с тобой.
Она открыла дверь. В квартиру ворвался холодный воздух с лестничной клетки, пахнущий табаком и сыростью, но для Ларисы этот запах показался ароматом свободы.
— Катись! — взвизгнул Антон, срываясь на фальцет. — Вали к своим торгашам! Чтобы духу твоего здесь не было!
Лариса перешагнула порог. Она не стала хлопать дверью. Она закрыла её аккуратно, мягко, до едва слышного щелчка замка. Этот тихий звук был страшнее любого грохота. Он отрезал прошлое хирургически точно.
Оказавшись на улице, она вдохнула полной грудью морозный ноябрьский воздух. Снег падал крупными хлопьями, скрывая грязь на тротуарах, превращая серый двор в сказочную декорацию. Где-то вдалеке гудели машины, город жил своей жизнью, огромный и равнодушный, но полный возможностей.
Лариса достала телефон. На экране светилось сообщение от брата: «Лар, ты как? Антон не буянит? Если что — звони, приеду заберу». Она улыбнулась — впервые за этот бесконечный вечер. Не злорадно, не горько, а просто светло.
Она не стала отвечать сразу. Ей нужно было побыть одной, почувствовать, как страх отступает, растворяясь в падающем снеге. Она поправила сумку на плече и пошла к метро. С каждым шагом ей становилось легче, будто с плеч свалился невидимый, но невыносимо тяжелый груз чужой зависти.
А в квартире на третьем этаже, за закрытыми шторами, Антон сидел на кухне перед остывшей лужей чая. Он слышал, как отъезжает такси во дворе, но не подошел к окну. Он включил телевизор погромче, чтобы заглушить тишину, и потянулся за куском колбасы, бормоча себе под нос проклятия, в которых уже не было силы, а оставалась только беспросветная, разъедающая душу тоска одиночества…