Тройное свидание
Дети — лучшие свахи. Они не понимают взрослых обид и сложностей. Для них всё просто: если люди любят друг друга, они должны быть вместе. И когда твой восьмилетний сын устраивает вам «тройное свидание» за мороженым, сложно объяснить ему, что мама до сих пор боится папиной тени.
Суббота началась с того, что Тимофей разбудил меня в восемь утра.
— Мам, вставай! — Он прыгал на кровати, как молодой кенгуру. — Сегодня папа приедет! Мы в парк пойдем! Ты обещала!
Я приоткрыла один глаз и посмотрела на будильник. Восемь ноль-пять. Суббота. Единственный день, когда можно поспать подольше.
— Тим, еще рано, — простонала я, натягивая одеяло на голову.
— Не рано! Солнце уже встало! — Он стащил с меня одеяло. — Мам, давай уже вставать! Надо красиво одеться, прическу сделать...
— С чего это вдруг? — Я села на кровати, пытаясь проснуться.
— Ну как же! — Тимофей закатил глаза, точь-в-точь как я. — Папа приедет. Ты должна быть красивая.
— Для папы?
— Для нас. — Он чмокнул меня в щеку. — Чтобы мы все были красивые. Я тоже умоюсь и причешусь. Сам!
Я смотрела, как он убегает в ванную, и думала о том, что этот ребенок — копия Гены. Такой же упертый, эмоциональный, умеющий добиваться своего.
И такой же любимый.
К двум часам дня мы были готовы. Я надела джинсы и легкий свитер, волосы распустила, минимум макияжа — чтобы не выглядело, что я старалась. Тимофей был при параде: новые джинсы, футболка с супергероем, волосы зачесаны набок.
— Мам, а ты папу поцелуешь? — спросил он, когда мы спускались в лифте.
— Что? Нет, конечно!
— А почему? — удивился он. — В кино всегда целуются, когда встречаются.
— Мы не встречаемся, Тим. Мы просто идем в парк.
— Ага, — хитро прищурился он. — Я видел, как ты на него смотрела на колесе обозрения.
— Как?
— Как принцесса на принца.
Я засмеялась, но внутри что-то дрогнуло.
Гена ждал у подъезда. При параде: светлые джинсы, рубашка, куртка небрежно накинута на плечи. Увидев нас, улыбнулся так, что у меня сердце пропустило удар.
— Привет, — сказал он, глядя на меня.
— Привет, пап! — Тимофей бросился к нему. — Мы готовы! А куда пойдем?
— Куда скажете. — Гена подхватил сына на руки. — Хоть на край света.
— На край света далеко, — рассудительно заметил Тим. — Давайте в парк, а потом мороженое. Мама любит мороженое. Особенно фисташковое.
— Знаю, — тихо сказал Гена, и наши глаза встретились.
Парк встретил нас солнцем, детским смехом и запахом сладкой ваты. Тимофей носился между аттракционами, таская нас за собой. Мы с Геной шли рядом, иногда касаясь плечами, и каждый раз я отдергивала руку, будто обжигалась.
— Ты какая-то напряженная, — заметил Гена. — Расслабься.
— Я расслаблена.
— Ты как струна. — Он осторожно коснулся моей руки. — Я не кусаюсь.
— Я помню, — ответила я с намеком.
Он вздохнул, но ничего не сказал.
Тимофей решил, что мы должны покататься на всех аттракционах подряд. "Лодочки", "цепочки", "автодром" — мы исправно отстояли очередь везде. На "автодроме" Гена и Тимофей устроили гонки, а я снимала их на телефон и смеялась, как дура.
— Мам, ты сняла? — кричал Тим, врезаясь в папину машинку.
— Сняла!
— Покажешь папе?
— Покажу.
Гена поймал мой взгляд и улыбнулся. И в этой улыбке было столько тепла, что я чуть не забыла, зачем мы вообще расстались.
*Я вспомнила, как мы первый раз пришли в парк с Тимом. Ему было три, он боялся громкой музыки и прятался у папы на руках. Гена тогда сказал: «Вырастет — будет сам на аттракционах кататься, а мы будем сидеть на лавочке и вспоминать». Я рассмеялась: «Какие мы старые?» А он ответил: «Не старые. Опытные». Мы были опытные. И счастливые. *
После пятого аттракциона Тимофей объявил, что хочет есть.
— Мороженое! — потребовал он. — Большое, с разными шариками!
Мы пошли в кафе-мороженое, которое занимало целую веранду в центре парка. Белые столики, полосатые зонтики, очередь из детей и родителей.
— Я займу очередь, — вызвался Гена. — Вы садитесь.
Мы с Тимом нашли свободный столик у ограды. Он сел напротив и вдруг заявил:
— Мам, садись рядом со мной.
— Я и так рядом.
— Нет, ты сядь вот так, чтобы папа напротив был.
— Зачем?
— Чтобы вместе. — Он посмотрел на меня с укором. — Ты что, не хочешь на папу смотреть?
Я вздохнула и пересела так, как он хотел.
Гена вернулся с подносом, на котором высились три огромных креманки. Фисташковое для меня, шоколадное для Тима, какое-то сложное ассорти для себя.
— Угадал? — спросил он, ставя передо мной креманку.
— Угадал, — признала я.
Тимофей довольно захлопал в ладоши и принялся за свое мороженое. Мы с Геной сидели напротив, и между нами на столе стояли наши креманки, а в воздухе висело что-то неуловимо родное.
— Как в старые времена, — тихо сказал Гена.
— Не совсем.
— Почему?
— Потому что в старые времена я тебе доверяла.
Он отвел глаза. Попытался есть мороженое, но ложка застыла в воздухе.
— Заслужить доверие можно? — спросил он тихо.
— Не знаю. — Я тоже смотрела в свою креманку. — Я пыталась, Гена. Честно. После того вечера, когда ты остался на пирог, я думала — может, попробовать? Может, люди меняются?
— Меняются.
— А Светлана? — Я подняла глаза. — Ты спал с ней после развода. Это факт.
Гена побледнел, но не отвел взгляда.
— Да. Спал. Три раза. Когда уже не мог выносить пустоту. Когда казалось, что схожу с ума от тоски по тебе. — Он говорил тихо, чтобы Тим не слышал. — Это было грязно, стыдно и ничего не значило. После каждого раза я ненавидел себя сильнее.
— Мне должно стать легче от этого?
— Не знаю. — Он покачал головой. — Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Всю. Даже самую грязную. Потому что устал врать.
Я молчала, переваривая.
Тимофей, увлеченный мороженым, ничего не замечал. Он болтал ногами под стулом и довольно жмурился на солнце.
— Пап, мам, смотрите! — вдруг воскликнул он, показывая ложкой куда-то в сторону. — Там шарики продают! Воздушные! Купите?
— Купим, — пообещал Гена.
Тимофей снова уткнулся в креманку, а потом выдал фразу, от которой у меня сердце остановилось:
— Как хорошо, когда мы вместе. Правда? Так и должно быть всегда.
Я посмотрела на него — на этого маленького мудрого человечка, который просто хотел, чтобы его родители были счастливы. И вдруг поняла, что ради этого можно попробовать. Ради его улыбки, ради его "как хорошо", ради этих редких мгновений, когда мы — семья.
Я подняла глаза на Гену. Он смотрел на меня. В его взгляде было столько надежды, столько любви, столько мольбы, что у меня перехватило дыхание.
На секунду — всего на секунду — я позволила себе поверить, что все возможно. Что можно забыть прошлое. Что люди меняются. Что мы снова будем вместе, и Тим будет счастлив, и по утрам я буду просыпаться в его объятиях...
И в эту секунду между нами пробежала искра. Настоящая, живая, горячая. Я почувствовала ее кожей, каждой клеточкой тела.
Гена тоже почувствовал. Он подался вперед, будто хотел сократить расстояние.
— Алин... — прошептал он.
А потом я вспомнила.
Светлана. Ее голос в телефоне. Ее фотография. Ее слова: «Он мой. И всегда был моим».
Ее лицо, когда она стояла в нашей бывшей квартире и смотрела на меня с победной усмешкой.
Искра погасла.
Я откинулась на спинку стула, разрывая зрительный контакт. Взяла ложку, начала есть мороженое, хотя кусок в горло не лез.
— Что случилось? — тихо спросил Гена.
— Ничего.
— Алина, я видел. Только что было... а потом...
— Показалось, — отрезала я.
Тимофей переводил взгляд с меня на отца и хмурился.
— Вы чего? — спросил он. — Поссорились? Мы же только что радовались!
— Не поссорились, малыш, — я погладила его по голове. — Все хорошо.
— Нехорошо, — надулся он. — Я же вижу. Мама опять грустная, папа злой. Зачем вы так?
Гена молчал, сжимая ложку так, что побелели костяшки.
— Тим, доедай мороженое, — сказала я. — И пойдем на шарики.
— А вы помиритесь?
— Мы не ссорились, — повторила я.
— Ага, — буркнул Тим и уткнулся в креманку.
Дальнейший вечер прошел под знаком этой неловкости. Мы купили шарики — Тимофею красный, мне синий, Гене зеленый. Тимофей бегал по аллеям, отпуская шарик в небо и ловя его за веревочку. Мы с Геной шли рядом и молчали.
Тяжело. Нудно. Как будто между нами стеклянная стена.
— Алин, — не выдержал он наконец. — Объясни, что произошло. Мы же только что... Я чувствовал...
— Ничего не произошло, Гена. — Я смотрела прямо перед собой. — Просто я вспомнила.
— Что?
— Ее. Светлану. Твои слова про три раза. Ее фотографию, где вы в кафе. — Я остановилась и посмотрела на него. — Понимаешь? Я только начинаю думать, что можно попробовать, как внутри включается этот фильм. И я снова вижу вас вместе. Слышу ее голос. Чувствую себя дурой, которая опять поверила.
Гена стоял бледный, сжимая веревочку от шарика.
— Я не знаю, как это стереть, — сказал он тихо. — Я бы все отдал, чтобы этого не было. Но я не могу вернуться в прошлое и все исправить.
— Я знаю.
— Тогда что мне делать?
Я посмотрела на Тимофея, который бегал впереди, абсолютно счастливый, несмотря на наши разборки.
— Не знаю, Гена. Честно. Не знаю.
Он кивнул, принимая мой ответ.
— Я подожду. Сколько надо.
— А если не надо будет?
— Значит, буду ждать просто так.
Я усмехнулась.
— Ты упертый.
— В тебя.
Мы пошли дальше. Тимофей набегался и теперь плелся сзади, держа нас за руки. Я слева, Гена справа, Тим посередине. Как настоящая семья.
— Мам, пап, — сонно пробормотал он. — А давайте всегда так ходить. Вместе.
— Давай, — ответил Гена, глядя на меня поверх головы сына.
Я промолчала.
Потому что не знала, что сказать.
Мы дошли до машины. Тимофей заснул на заднем сиденье, утомленный впечатлениями. Гена закрыл дверцу и повернулся ко мне.
— Спасибо за сегодня.
— Не за что.
— Я серьезно. — Он взял меня за руку. — Я знаю, что тебе тяжело. Спасибо, что разрешила быть рядом.
Я смотрела на наши руки. На его ладонь, накрывшую мою. На обручальное кольцо, которое он так и не снял.
— Зачем ты носишь его? — спросила я.
— Потому что я все еще твой муж. В душе.
— По документам уже нет.
— По документам — да. А по жизни — да. — Он поднес мою руку к губам и поцеловал. — Я буду ждать, Алина. Сколько скажешь.
Я не отняла руку. Но и не ответила на поцелуй.
Просто стояла и смотрела, как он садится в машину, как заводит двигатель, как уезжает.
Тимофей спал на заднем сиденье.
Я села за руль и долго сидела, глядя прямо перед собой.
А потом поехала домой.
В моей пустую, холодную, но такую безопасную квартиру.
Где нет его запаха, его вещей, его надежды.
Где никто не ждет.
И от этого почему-то хотелось плакать.
Продолжение следует...