Мы привыкли думать, что «зло» — просто очень сильное слово для обозначения ужасных поступков. Но философы предупреждают: это понятие работает как ноль в математике — без него никуда, но если использовать неправильно, всё рушится. В статье разбираем два главных парадокса: где живет зло (внешне или внутри) и почему мы не можем по-настоящему судить того, кого называем злодеем. Спойлер: ответы найдете у Канта и современного философа Уотсона.
Почему мы называем убийц «злом» и попадаем в ловушку: философский разбор
24 мая 2022 года. Ювальде, Техас. Начальная школа. Девятнадцать детей и двое взрослых — это не просто статистика, это точка, в которой наш язык ломается.
Когда случается такое, мы все — журналисты, политики, священники и простые зрители новостей — хватаемся за одно и то же слово. Словно это спасательный круг. Словно оно что-то объясняет.
Представитель техасской безопасности Кристофер Оливарес назвал действия стрелка «полным злом». Священник Тони Грубин на панихиде обещал растерянным людям: «Зло не победит». А Уэйн Лапьер из Национальной стрелковой ассоциации (той самой NRA) пошел дальше. Он помянул жертв, а затем использовал ту же логику, чтобы закрыть дискуссию об оружии: «Если бы мы как нация могли законодательно искоренить зло в сердцах преступников, мы бы давно это сделали».
Чувствуете подвох? Все говорят об одном и том же, но выводы делают противоположные. Одни требуют действий, другие доказывают их бесполезность. И те, и другие оперируют понятием «зло».
Как человек, изучающий нравственные понятия, я хочу поговорить с вами об этом слове не как о ругательстве или отвлеченной идее. Давайте посмотрим на него как на инструмент. Опасный, мощный и, как выясняется, крайне противоречивый.
Что мы на самом деле говорим, когда говорим «зло»?
В быту мы привыкли к шкале: плохо — очень плохо — ужасно — зло. Кажется, что это просто разные степени одного и того же. Но на самом деле «зло» — это не сверхплохое. Это нечто иное по своей природе.
Раньше, в древнеанглийском, всё было проще. Слово «зло» (evil) обозначало любую неприятность: болезнь, неудачу, неумение что-то сделать. Мы до сих пор говорим «меньшее из двух зол», имея в виду просто неприятный выбор. Но примерно с XIV века, во многом благодаря переводам Библии и древней литературы, слово стало набирать вес. Оно впитало в себя духовность, тайну, безусловность.
И теперь мы живем с этим наследством. Когда происходит трагедия в школе, мы чувствуем: слово «плохой» — это смехотворно слабо. Оно не передает масштаб. И мы достаем тяжелую артиллерию: «Это зло».
Но тут и начинаются проблемы.
Взгляд с точки зрения пользы: смотрите не на значение, а на последствия
В философии есть полезный подход — прагматизм. Он предлагает не мучиться вопросом «Что это слово значит?», а спросить: «Что люди делают, когда используют это слово?».
И здесь открывается интересная картина. Когда вы называете что-то или кого-то «злом», вы посылаете очень четкий сигнал. Вы не хотите разбираться. Вас не интересуют оправдания, обстоятельства, трудное детство или общественные причины. Вы ставите точку.
В этом смысле, как точно подмечено в исходном анализе, слово «зло» сродни оружию. Это крайнее средство. Вы не достаете пистолет, чтобы обсудить погоду. Вы достаете его, когда разговор окончен. И, как с оружием, обращаться с ним нужно предельно осторожно. Потому что оно может выстрелить и в вас.
Давайте разберем два главных противоречия, которые спрятаны внутри этого, казалось бы, очевидного слова.
Противоречие первое: Где искать зло — снаружи или внутри?
Казалось бы, вопрос простой. Зло — в человеке, который нажал на спусковой крючок. Но философы веками спорят об этом, и на то есть причина.
Взгляд первый: зло — это катастрофа.
Вспомните Лиссабонское землетрясение 1755 года. Тогда погибли десятки тысяч людей. Мыслители по всей Европе ломали головы: как Бог мог допустить такое? Французский философ Вольтер развел руками и сказал: «Зло бродит по земле». В этой логике зло — это любое огромное страдание, независимо от того, кто его причинил: природа или человек. Это внешняя сила.
Взгляд второй: зло — это выбор.
Немецкий философ Иммануил Кант смотрел иначе. Для него физическая гибель людей — это трагедия, но не нравственное зло. Нравственное зло — это решение, которое принимает человек у себя в сознании. Убийца ужасен не тем, что прекратил чью-то жизнь (Кант верил, что невинные жертвы обретут рай), а тем, что его воля выбрала запрещенное. Зло, по Канту, сидит глубоко в сердце.
Мы сегодня, конечно, чувствуем, что истина где-то посередине: внутреннее решение приводит к внешней трагедии. Но вот что интересно.
Вспомните довод главы NRA: «Нельзя законодательно искоренить зло в сердцах». Если вы чисто кантовский человек, если вы верите, что зло — это исключительно внутренняя, духовная проблема, то этот довод звучит логично. Зачем менять законы, если проблема в душе? Зачем лечить проявления, если нужна операция на сердце?
Получается странная и страшная вещь. Само понятие «зло», которое мы используем, чтобы выразить ужас от техасской трагедии, может быть использовано для того, чтобы ничего не менять. Слово, призванное побуждать к действию, способно вызвать бездействие.
Противоречие второе: Суд над тем, кого уже нет в зале суда
Это противоречие тоньше, но именно здесь философия проливает свет на нашу базовую растерянность.
Чтобы понять его, давайте подумаем: а зачем мы вообще обвиняем людей? Ну, кроме чувств.
Философ Гэри Уотсон в своем блестящем сочинении «Ответственность и границы зла» объясняет это так. Обвиняя кого-то, мы пытаемся призвать его к ответу как члена нашего «нравственного сообщества». Мы как бы говорим: «Ты нарушил правила, по которым мы все живем. Ты один из нас, поэтому ты должен ответить. Объяснись, искупи вину, вернись». Обвинение — это мост, пусть и шаткий.
Но обвинение требует, чтобы человек на том конце провода был способен ответить. У него должна быть совесть, понимание норм, способность к разговору.
И вот тут включается слово «зло». Когда мы называем человека злом, мы не строим мост. Мы сжигаем его. Мы объявляем, что этот человек — вне закона, вне сообщества, вне разговора. Мы не ждем от него ответа, потому что уверены: он не способен его дать. Он неисправим. Он — чужой.
Уотсон показывает противоречие: мы обвиняем человека (требуем ответственности), но при этом говорим, что он не принадлежит к сообществу, где ответственность возможна. Мы судим того, кого сами лишили права голоса в суде.
Изучая жизни известных преступников, стрелков в школах, Уотсон замечает страшную закономерность. Часто эти люди действительно утратили связь с нравственным сообществом задолго до своего преступления. Хаос, насилие, холодность — все это в детстве разрушило те самые «крючки», за которые их можно было бы зацепить, чтобы вернуть.
Получается, что слово «зло» не столько объясняет поступок, сколько устанавливает заключение: этот человек потерян для нас. Но, ставя такой диагноз, мы перестаем искать причины. А если мы не ищем причины, мы не можем предотвратить появление следующего «зла».
Осторожно: хрупкое построение
В одном из откликов на исходный материал была прекрасное сравнение. Слово «зло» похоже на число ноль в математике. Ноль — это гениальное изобретение, без него не было бы современной науки. Но если вы забудете о его природе и попытаетесь разделить на ноль — ваши расчеты рухнут. Система даст сбой.
Так же и со злом. Это мощное понятие, которое позволяет нам обозначить предел. Точку, за которой кончаются наши обычные человеческие представления о хорошем и плохом. Но использовать его как рабочий инструмент в повседневной политике или общественном разговоре — рискованно.
Когда мы называем убийцу «злом», мы испытываем облегчение. Мы проводим черту: вот мы, люди, а вот оно, чудовище. Но эта черта освобождает нас от необходимости думать о том, как устроено общество, в котором такое чудовище смогло вырасти. Она освобождает нас от непростых вопросов об оружии, о врачебной помощи, о школьной травле, об общественном неравенстве.
Вместо заключения
В следующий раз, когда вы увидите в новостях заголовок «Борьба со злом» или услышите речь политика, клянущегося искоренить зло, остановитесь на секунду.
Спросите себя: что сейчас делает этот человек? Он призывает к разговору и действию? Или он закрывает обсуждение, объявляя явление непознаваемым и потому неизбежным?
Потому что самое страшное свойство зла — это не его жестокость. А его способность заставлять нас опускать руки под видом нравственной борьбы. Как точно заметил кто-то из философов, иногда единственный способ победить зло — это отказаться от слова «зло» и начать говорить на языке причин, следствий и ответственности. Каким бы скучным и недостаточным этот язык ни казался.
Послесловие. Несколько слов напоследок
Если вы дочитали до этого места — спасибо. Честно. Тема оказалась тяжелой, местами запутанной, и я очень ценю ваше время и внимание.
Знаете, в чем главная неожиданность этой статьи? Мы говорили о том, как слова теряют смысл, как речи могут ослаблять волю, как легко спрятаться за громкими словами и ничего не делать. Но чтобы копать так глубоко, чтобы разбирать эти противоречия, нужно одно — время. Время на чтение первоисточников, на осмысление, на поиск тех самых философских работ (вроде труда Уотсона), которые не лежат на поверхности.
И тут как раз вступает в дело та самая кнопка «Поддержать», что находится справа под статьей.
Она не имеет никакого отношения к злу или добру, если хотите. Она про более простую вещь. Когда читатели поддерживают автора деньгами, у автора появляется не просто возможность, а именно что желание тратить свое время на такие вот сложные, неочевидные темы. Вместо того чтобы гнаться за громкими новостями и пересказывать события, можно сесть, прочитать философский трактат XVIII века, сопоставить его с современной трагедией и попытаться сложить это в текст, который заставит задуматься.
Поддержка — это не благотворительность. Это такой молчаливый договор: вам нужны глубокие разборы, а мне нужно на что-то жить и находить побуждение копать дальше. Если материал показался вам стоящим — любая сумма становится лучшей обратной связью. Это знак, что такие разговоры нужны.
Следуйте своему счастью
Внук Эзопа