— Забирай своего армейского друга с вокзала и вези его в гостиницу! Мне всё равно, что он проездом и хочет повидаться! Я не пущу в дом незнакомого мужика! Я хожу дома в халате и не собираюсь стесняться чужого человека! У нас не проходной двор и не ночлежка! Если ты приведёшь его сюда, я уйду ночевать к подруге, а ты будешь объяснять ему, почему у тебя нет жены! — кричала Светлана, преграждая путь мужу, который с невозмутимым видом натягивал кожаную куртку.
Андрей даже не замедлился. Он стоял перед зеркалом в прихожей, поправляя воротник и придирчиво рассматривая свою щетину. Его лицо светилось тем особенным, раздражающим предвкушением, которое бывает у мужчин перед большой пьянкой. Он словно уже был не здесь, не в этой тесной квартире с женой, а там, на перроне, где через сорок минут обнимет Лёху, с которым не виделись десять лет.
— Свет, ну не начинай, а? — Андрей пшикнул на шею одеколоном, запах которого мгновенно заполнил всё пространство, перебивая даже запах ужина. — Какая гостиница? Ты себя слышишь? Человек проездом, у него поезд только завтра в обед. Мы с ним в одной казарме два года гнили, из одной кружки чай пили. А я ему скажу: «Извини, брат, моя жена не в духе, вали в отель»? Ты меня за кого держишь? За подкаблучника?
Он повернулся к ней, и в его глазах Светлана увидела не просьбу, а стальное упрямство. То самое, которое она когда-то принимала за мужественность, но которое с годами превратилось в обыкновенную твердолобость. Андрей был уверен в своей правоте настолько, что её аргументы для него звучали как назойливое жужжание мухи.
— Мне плевать, где вы там гнили, Андрей, — Светлана скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Это было десять лет назад. Сейчас у нас семья, дом, мой личный комфорт. Я устала на работе, я хочу прийти, принять душ и лечь перед телевизором в трусах, а не сидеть на кухне, натянутая как струна, и слушать ваши армейские байки про портянки и старшину.
— Так иди в спальню и лежи! — рявкнул Андрей, начиная терять терпение. Он сунул ноги в ботинки, даже не потрудившись воспользоваться ложкой, сминая задники. — Кто тебя трогает? Мы тихонько на кухне посидим, пузырь раздавим, повспоминаем. Лёха — мировой мужик, он простой, как три копейки. Ему не нужны твои реверансы.
— Простой он для тебя! — голос Светланы стал ниже и жестче. — А для меня он — посторонний, чужой мужик в моей квартире. Ты хоть раз подумал, каково мне? Я должна буду думать, как я выгляжу, закрывать дверь в туалет на замок, бояться выйти воды попить? Ты ставишь меня перед фактом в собственном доме!
Андрей резко выпрямился. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись. Он ненавидел, когда ему перечили, особенно в таких «святых» вопросах, как мужская дружба.
— Это и мой дом тоже, Света! — он ткнул пальцем в сторону кухни. — И я имею полное право пригласить сюда друга. Одного друга за десять лет! Ты своих подружек сюда таскаешь постоянно, и я слова не говорю. А тут Лёха! Да он мне ближе, чем некоторые родственники. Короче, разговор окончен. Я поехал. У нас времени в обрез, поезд прибывает через полчаса.
Он схватил ключи с тумбочки, звякнув ими так, словно бросил вызов.
— Андрей, я тебя предупреждаю, — Светлана сделала шаг назад, её голос стал пугающе спокойным. — Если ты привезёшь его сюда, ты поцелуешь закрытую дверь. Я не шучу. Я закроюсь на задвижку.
Андрей лишь хохотнул, коротко и зло.
— Не дури. На задвижку она закроется... Ты ещё баррикады построй. Лучше пельменей свари, или что там у нас есть. И огурцы достань, те, что мать твоя передавала. Закусить надо будет по-человечески. Не позорь меня перед пацаном.
Он распахнул входную дверь. С лестничной площадки пахнуло табаком и сыростью. Андрей шагнул за порог, даже не обернувшись, уверенный, что её слова — это просто женский каприз, пар, который выйдет, пока он ездит на вокзал. Он был убежден, что вернется победителем, с другом под мышкой и бутылкой в пакете, а жена, как обычно, поворчит и накроет на стол.
Дверь захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом.
Светлана осталась стоять в прихожей. Тишина квартиры давила на уши. Запах его одеколона всё ещё висел в воздухе, раздражая слизистую. Она смотрела на дверь, за которой скрылся муж, и чувствовала не обиду, а какое-то брезгливое отчуждение. Он не услышал ни слова. Для него её «нет» было просто звуком, который можно проигнорировать.
«Пельменей свари», — прошептала она, передразнивая его тон. — «Огурцы достань».
Она медленно подошла к двери. Её рука потянулась к замку. Но не к тому, который открывался ключом. Она коснулась холодной металлической задвижки — массивного шпингалета, который Андрей сам установил год назад «для безопасности». Этот засов не имел скважины снаружи. Если его закрыть, в квартиру не попасть ни с какими ключами, хоть взрывай дверь.
Щелчок металла прозвучал как выстрел. Светлана проверила задвижку еще раз, подергала ручку. Намертво. Теперь эта квартира действительно стала крепостью. И комендант этой крепости сегодня не собирался принимать парламентеров.
Она развернулась и пошла на кухню. Но не варить пельмени. Она достала из холодильника бутылку белого вина, которую берегла для особого случая, и штопор. Сегодняшний вечер обещал быть особенным, пусть и совсем не так, как планировал Андрей.
Светлана не спешила. Она с пугающим спокойствием налила себе полный бокал вина, наблюдая, как золотистая жидкость закручивается в воронку, и сделала большой глоток. Холодное вино приятно обожгло горло, немного притупляя чувство острой несправедливости, которое пульсировало в висках.
Она оглядела кухню. Это было её царство. Её территория, где каждая баночка со специями стояла строго на своём месте, где полотенца были свежими и пахли кондиционером, а на столе не было ни крошки. И сейчас, по мнению мужа, она должна была превратить это убежище в грязную забегаловку для двух подвыпивших мужиков.
— Пельмени, говоришь? — тихо произнесла она в пустоту.
Она решительно подошла к холодильнику. Вместо того чтобы достать пачку, она засунула её вглубь морозилки, за пакеты с замороженными овощами, так, чтобы найти их было невозможно без тотального обыска. Банку с огурцами, ту самую, которую мама передавала с такой любовью и которую Андрей приказал «достать», она даже не тронула. Пусть стоят. Это для семьи, а не для закуски под водку с незнакомцем.
Светлана убрала со стола даже салфетницу. Она методично зачищала пространство, делая кухню стерильной и нежилой. Никакого гостеприимства. Никакого уюта. Если они ворвутся сюда силой, то увидят не накрытый стол, а пустую столешницу, на которой одиноко стоит её бокал.
Она вернулась в прихожую, снова проверила массивную задвижку. Металлический язычок надежно сидел в пазу. Это был её единственный аргумент, который Андрей не мог перекричать или проигнорировать. Она выключила свет в коридоре, погрузив входную зону в полумрак, и вернулась на кухню, устроившись на высоком стуле у окна.
Телефон на столе ожил внезапно, заставив её вздрогнуть. На экране высветилось фото мужа — улыбающееся лицо, которое сейчас вызывало только глухое раздражение. Светлана выждала несколько гудков, давая понять, что не сидит в ожидании звонка, и только потом провела пальцем по экрану.
— Ну всё, Светуль, встречай! — голос Андрея в трубке был неестественно бодрым и громким. Слышно было, что он говорит не только для неё, но и работает на публику. — Лёху перехватил, он вообще не изменился! Кабан здоровый! Едем уже в такси, через пятнадцать минут будем. Ты там воду на пельмешки поставила?
На заднем фоне слышался грубый мужской смех и обрывки какой-то фразы про «гражданку».
— Андрей, я тебе сказала русским языком, — Светлана говорила тихо, но четко, чеканя каждое слово. — Не приезжай сюда. Езжайте в гостиницу, в бар, в сауну — куда угодно. Домой я тебя с ним не пущу.
В трубке повисла секундная пауза, затем послышалось шуршание, словно Андрей прикрыл микрофон рукой.
— Света, кончай этот цирк, — его голос изменился, стал жестким и шипящим. Видимо, он отвернулся от друга к окну. — Ты меня перед человеком не позорь. Мы уже едем. Куда я его повезу с сумками на ночь глядя? Ты совсем совесть потеряла? Я же сказал — посидим тихонько и спать ляжем. Не выноси мне мозг.
— Я не выношу мозг, я защищаю свой дом, — отрезала она. — Я закрыла дверь на задвижку. Ключ не поможет. Если ты сейчас же не развернешь такси, ты будешь стоять под дверью и выглядеть идиотом.
— Ты не посмеешь, — в голосе мужа проскользнула угроза, смешанная с недоверием. Он искренне не верил, что его «послушная» жена способна на такой бунт. — Света, не доводи до греха. Открой засов, быстро. Мы подъезжаем к перекрестку.
— Я предупредила, — сказала она и нажала отбой.
Сердце колотилось где-то в горле. Руки предательски дрожали, и ей пришлось обхватить ладонями холодный бокал, чтобы успокоиться. Она никогда раньше не поступала так радикально. Обычно их ссоры заканчивались её молчаливым согласием или компромиссом, где она уступала ради мира в семье. Но сегодня что-то сломалось. Чаша терпения, которую он наполнял годами своим эгоизмом, переполнилась.
Светлана представила, как они сейчас едут в машине. Андрей, наверняка, делает вид, что всё нормально, шутит с другом, рассказывает, как хорошо они сейчас посидят. Он уверен, что она блефует. Уверен, что стоит ему позвонить в звонок, и она, поджав губы, всё-таки откроет, потому что «так принято», потому что «что люди скажут».
Она сделала еще один глоток вина. В квартире было тихо, но эта тишина была натянутой, как перед грозой. Где-то в глубине души шевельнулся страх: а что, если он начнет ломать дверь? Что, если устроит скандал на весь подъезд? Но этот страх тут же сменился злостью. Пусть ломает. Пусть соседи вызовут полицию. Пусть весь мир увидит, что он не уважает её слово.
Она подошла к окну и посмотрела во двор. Темнота зимнего вечера скрадывала очертания, но свет фар такси, въезжающего в арку, она узнала бы из тысячи. Машина медленно пробиралась сквозь заснеженный двор, фары выхватывали сугробы и припаркованные автомобили.
Вот оно. Желтое такси остановилось прямо у их подъезда.
Светлана видела, как открылась задняя дверь. Сначала появился Андрей — без шапки, куртка нараспашку, жестикулирует. Следом вылез грузный мужчина с огромной спортивной сумкой через плечо. Они о чем-то перекинулись с водителем, Андрей хлопнул того по плечу, и такси уехало.
Две фигурки направились к двери подъезда. Светлана невольно отступила от окна, словно они могли увидеть её с пятого этажа сквозь тюль.
«Ну давай, герой», — подумала она, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. — «Попробуй войти в свою крепость».
Она вернулась в коридор, но свет не включила. Встала у стены, прислонившись спиной к прохладным обоям, и стала ждать. Звук домофона разрезал тишину резкой трелью, заставив её вздрогнуть всем телом. Она не подошла к трубке. Домофон звонил долго, настойчиво, требуя впустить гостей. Потом замолчал.
Спустя минуту послышался звук открывающейся двери подъезда — видимо, кто-то из соседей выходил или входил, и они проскочили следом. Теперь оставалось ждать только звука лифта. Старый механизм загудел, набирая высоту. Светлана считала этажи по звуку: второй... третий... четвертый...
Лифт остановился на пятом. Двери с лязгом разъехались. Послышались тяжелые шаги двух пар ног и громкий, раскатистый смех незнакомого мужчины.
— Да ты не парься, Андрюха! Сейчас поляну накроем, я сала кусок привез, домашнего! — прогремел бас в подъезде.
— Тихо ты, соседи спят уже, — шикнул Андрей, но в его голосе слышалась нервозность.
Ключ царапнул по металлу двери, входя в скважину. Светлана затаила дыхание. Замок сделал один оборот. Второй. Щелчок. Ручка опустилась вниз. Дверь подалась на себя на пару миллиметров и глухо ударилась о металлический штырь задвижки.
Дверь глухо ударилась о металл, не пуская хозяина внутрь. Замок щелкнул, ключ повернулся исправно, но тяжелое полотно уперлось в тупик, оставив лишь микроскопическую щель, сквозь которую тянуло теплом квартиры.
Андрей на секунду замер, не веря своим рукам. Он дернул ручку сильнее, навалился плечом, думая, что дверь просто разбухла или заело уплотнитель. Но металл ответил жестким, безжизненным стуком. Это была задвижка. Та самая, которую он сам прикручивал прошлым летом, хвастаясь перед соседом надежностью запора.
— Чёрт... заело что ли? — пробормотал он, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Он обернулся к Лёхе, натянув кривую улыбку. — Сейчас, брат, погоди. Светка, видимо, на автомате закрылась. У неё бывает.
Лёха, переминаясь с ноги на ногу и поправляя лямку тяжелой сумки, понимающе кивнул. Его лицо, красное с мороза, выражало добродушное терпение, но в глазах уже мелькнуло недоумение.
— Свет! — крикнул Андрей, прижавшись губами к дверному косяку. — Света, открой! Это мы! Ты на задвижку закрыла!
Тишина. Ни шагов, ни шороха, ни звука работающего телевизора. Только гудение лампы дневного света где-то на этаже ниже и тяжелое дыхание друга за спиной. Эта тишина была страшнее любого крика. Она была плотной, осязаемой и пугающей.
— Светлана! — голос Андрея сорвался на визг. Он ударил кулаком по металлу, и звук гулким эхом разлетелся по всему подъезду. — Кончай придуриваться! Я слышу, что ты там! Открывай, кому говорю!
За дверью наконец послышалось движение. Легкие шаги, шуршание тапочек по ламинату. Андрей облегченно выдохнул, подмигнув другу:
— Во, идёт. Спит, наверное, не слышит. Устала, работает много.
Но замок не щелкнул. Вместо этого из-за двери донесся голос жены — спокойный, ровный и ледяной, как сталь скальпеля. Она стояла вплотную к двери, так что каждое слово было слышно отчетливо.
— Я тебя предупреждала, Андрей. Я не открою. Разворачивайся и вези своего друга в гостиницу.
Улыбка сползла с лица Андрея, словно её стерли наждачкой. Он почувствовал, как краска стыда заливает уши, шею, щеки. Он стоял перед армейским другом, перед человеком, которому всю дорогу в такси рассказывал, какой он хозяин в доме, как у него всё схвачено, какая у него жена-хозяйка. И теперь этот «хозяин» стоял на грязном коврике и умолял впустить его в собственный туалет.
— Ты... ты что несешь? — прошипел он, стараясь говорить тише, но ярость распирала его изнутри. — Ты совсем больная? Лёха здесь! Он всё слышит! Открой немедленно, сука, иначе я эту дверь вынесу!
— Ломай, — равнодушно ответила Светлана. — Вызовешь МЧС, полицию, всех соседей соберешь. Пусть посмотрят, какой ты герой. Но пока ты её не сломаешь, вы сюда не войдете. В моей квартире ночлежки не будет.
Лёха, стоявший позади, неловко кашлянул. Ему было стыдно. Стыдно за друга, стыдно за себя, стыдно за эту бабскую разборку, в которую его втянули. Он был простым мужиком, не привыкшим к таким тонкостям семейной дипломатии.
— Андрюх... — прогудел он, тронув Андрея за плечо. — Слышь, может, ну его? Поехали реально в гостишку? Неудобно как-то вышло. Баба твоя с характером, я смотрю. Не вовремя мы, видать.
Эти слова друга стали для Андрея пощечиной. «Баба с характером». «Неудобно». В его мире, в мире, где он строил из себя альфа-самца, это было поражением. Если он сейчас уйдет, он признает, что он — никто. Пустое место. Тряпка, о которую вытерли ноги.
Он стряхнул руку друга и с новой силой забарабанил в дверь ногами.
— Открывай, я сказал! — заорал он так, что на соседней двери дрогнул глазок. — Ты меня не позорь! Ты хоть понимаешь, что ты творишь?! Человек с дороги! У нас стол должен быть накрыт, а ты тут концерты устраиваешь! Я тебе это припомню, Света! Я тебе устрою сладкую жизнь!
— Ты её уже устроил, — голос Светланы звучал глуше, она явно отошла от двери на пару шагов, но потом вернулась. — А теперь послушай меня ты, гость дорогой.
Она обращалась не к мужу. Она говорила с Лёхой.
— Извините, я не знаю вашего имени, да мне и неважно. Мой муж — идиот, который не понимает слова «нет». Я ему два часа назад сказала, что не приму гостей. У меня нет ни сил, ни желания обслуживать застолье. Он решил, что меня можно прогнуть. Так вот, не выйдет. Езжайте в отель «Турист», тут две остановки. Деньги у Андрея есть, он как раз отложил на новую резину. Вот пусть и пропьет их с вами. А здесь вам ловить нечего.
Лёха побагровел. Он был здоровым детиной, который мог перебрать двигатель грузовика на морозе, но сейчас, перед закрытой дверью чужой квартиры, он чувствовал себя нашкодившим школьником. Женщина за дверью говорила жестко, но по делу. Он-то думал, что они едут в гости, где их ждут, а оказалось, что он стал инструментом насилия над чужим комфортом.
— Слышь, хозяйка... — буркнул Лёха в дверь, стараясь звучать миролюбиво. — Ты это... извини. Я ж не знал, что у вас тут такие терки. Андрюха сказал — всё на мази. Я бы и не поперся, если б знал.
— Вот и отлично, что поняли, — отрезала Светлана. — Забирайте его и уходите. Спокойной ночи.
— Света!!! — взревел Андрей, пнув дверь со всей дури, так что косяк затрещал. — Ты труп! Открой, тварь!
Лёха перехватил руку друга, занесенную для нового удара. Его хватка была железной.
— Э, тормози, боец, — голос Лёхи стал холодным и трезвым. — Хорош двери ломать. Не пустят нас. Не видишь, что ли? Упёрлась она. Пошли. Не позорься окончательно.
— Куда пошли?! — Андрей вырвался, его глаза были налиты кровью. Он не мог поверить, что друг, его армейский кореш, не поддерживает его в этой «священной войне». — Ты что, прогнёшься под неё? Это мой дом! Я тут прописан! Я имею право!
— Имеешь, имеешь, — Лёха устало вздохнул и поднял свою сумку. — Только ключей от задвижки у тебя нет. И настроения пить у меня больше нет. Я в гостиницу. Хочешь — пошли, не хочешь — долбись тут хоть до утра. Только это... стремно всё это, Андрюха. Не по-людски.
Лёха развернулся и, тяжело ступая, пошел к лифту. Звук его шагов по бетонному полу отдавался в голове Андрея набатом.
Андрей остался один перед своей дверью. Униженный, раздавленный, кипящий от бессильной злобы. Он слышал, как уехал лифт, увозя единственного свидетеля его позора. Теперь они остались один на один — он и эта проклятая железная дверь.
— Ну всё, Света, — прошептал он, прислонившись лбом к холодному металлу. — Ты сама напросилась. Ты меня уничтожила перед пацаном. Теперь держись.
Он начал рыться в карманах, ища телефон, чтобы набрать ей и высказать всё, что думает, без свидетелей. Но из-за двери донесся звук, который поставил точку в их диалоге. Щелчок выключателя. Полоска света внизу двери исчезла. Она выключила свет в прихожей и ушла спать, оставив его в темноте подъезда, как нашкодившего пса.
— Лёха уехал, слышишь? — Андрей говорил в запертую дверь, прислонившись лбом к холодному глазку. — Всё, концерт окончен. Ушёл пацан. Опозорила ты меня, довольна? Теперь открывай. Я домой хочу.
В подъезде гулко жужжала лампа, мигая и раздражая зрение. Андрей стоял один на грязном бетоне, окруженный запахами чужой жареной картошки и старой известки. Адреналин, бурливший в крови во время присутствия друга, схлынул, оставив после себя липкое, мерзкое чувство унижения и нарастающую, холодную ярость. Он был уверен, что теперь-то, когда «раздражитель» удален, жена обязана щёлкнуть замком. Это ведь была показательная порка, так? Урок усвоен.
Тишина за дверью была плотной, ватной. Ни звука шагов, ни скрипа половиц. Андрей набрал её номер. Гудок шёл долго, мучительно. Наконец, трубку сняли.
— Я сказал, Лёха уехал, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал угрожающе, а не просительно. — Отопри задвижку. Я устал, я хочу жрать и спать. Хватит ломать комедию.
— А мне всё равно, уехал он или нет, — голос Светланы в трубке звучал так, будто она говорила с назойливым рекламным агентом, а не с мужем. — Ты сделал свой выбор два часа назад. Я предупреждала: если приведёшь его — ночуешь с ним. То, что он ушёл, ничего не меняет. Ты его привёл. Ты переступил через меня. Теперь переступай через порог гостиницы.
— Ты что, совсем берега попутала? — Андрей отшатнулся от двери, словно она ударила его током. — Это моя квартира! Я эту дверь ставил! Я за этот ремонт платил! Ты меня на улицу выгоняешь? Зимой?
— У тебя есть деньги на резину. И карта кредитная при себе. Не пропадешь, — спокойно парировала Светлана. — А домой ты сегодня не войдешь. Мне противно на тебя смотреть. Ты стоял там и позволял чужому мужику слушать, как мы лаемся. Ты был готов превратить наш дом в шалман ради того, чтобы потешить своё самолюбие. Вот и тешь его теперь где-нибудь в другом месте.
— Света, не дури! — заорал он, забыв про спящих соседей. — Открой, сука, иначе я завтра же подам на развод! Ты меня слышишь?! Я с тобой жить не буду после такого! Ты меня за скота держишь?!
— Не ори, — её голос стал ледяным. — Разводись. Мне плевать. Но сегодня я хочу спать в тишине и безопасности. А ты сейчас опасен. Ты пьян своей злобой, ты агрессивен, и я не собираюсь проверять, захочешь ли ты меня ударить от бессилия или просто будешь орать до утра. До свидания.
Связь оборвалась. Андрей тупо смотрел на погасший экран телефона. Он не верил. Просто не мог поверить, что это происходит с ним. В его картине мира баба могла поорать, могла разбить тарелку, могла уйти к маме, но выгнать мужика из его собственного дома, заперевшись изнутри на глухой засов — это было за гранью понимания. Это было нарушение всех неписаных законов, по которым он жил.
Он со всей силы ударил кулаком в дверь. Ещё раз. И ещё. Боль прошила кисть, костяшки саднило, но дверь — тяжелый, монолитный кусок металла — даже не дрогнула. Она стояла насмерть, разделяя его жизнь на «до» и «после». Там, внутри, осталась его удобная жизнь: мягкий диван, горячий душ, налаженный быт. Здесь, снаружи, был холодный подъезд и полное, тотальное одиночество.
— Ну и пошла ты! — выплюнул он, пнув коврик у порога. — Слышишь?! Пошла ты! Я не вернусь! Я тебе это, тварь, никогда не прощу! Ты сдохнешь одна в этой квартире!
За дверью никто не ответил.
Светлана сидела в темноте на кухне, допивая вино прямо из горла. Её не трясло. Страха не было. Было странное, опустошающее чувство ясности. Она слышала его удары, слышала его вопли, но они доносились словно из другого мира, из телевизора, звук которого убавили почти до нуля.
Она понимала, что это конец. Не просто ссора, после которой покупают цветы и делают вид, что ничего не было. Это была точка невозврата. Андрей никогда не простит ей этого унижения — ночевки под дверью, изгнания друга. А она никогда не простит ему того, с какой легкостью он был готов растоптать её "нет" ради дешевых понтов перед сослуживцем. Уважение умерло в тот момент, когда он повернул ключ в замке, зная, что она против.
Она встала, подошла к входной двери и прислушалась. За металлом было тихо. Лифт гудел где-то внизу. Видимо, уехал.
Светлана медленно провела рукой по холодной поверхности задвижки. Этот кусок металла сегодня спас её не от пьяного гостя, а от иллюзии, что у них нормальная семья. Она поняла, что крепость — это не стены. Крепость — это она сама. И гарнизон этой крепости больше не нуждается в предателях.
Андрей вышел из подъезда в морозную ночь. Ветер тут же забрался под расстегнутую куртку, обжигая потную рубашку. Он оглянулся на окна пятого этажа. Там было темно. Ни полоски света. Она действительно легла спать. Она спала в его кровати, на его подушке, выгнав его, как шелудивого пса.
Злость, кипевшая в нём, начала кристаллизоваться в тяжелую, черную ненависть. Он достал сигареты, дрожащими руками прикурил, глубоко затянулся. Дым обжег легкие, но не принес облегчения.
— Ну ладно, Света, — прошептал он, выпуская струю дыма в ночное небо. — Ладно. Ты хотела войны — ты её получила.
Он достал телефон и вызвал такси до ближайшей гостиницы. Никакого друга он искать не собирался. Ему нужно было место, где можно упасть и забыться. Но он знал точно: завтра он не придет с цветами. Завтра он придет за вещами. Или поменяет замки, когда её не будет. Или... Он ещё не придумал, как именно, но он знал одно: той жизни, где он возвращался домой, больше нет.
Такси подъехало, осветив фарами его ссутулившуюся фигуру. Андрей сел на заднее сиденье, хлопнув дверью так, что водитель недовольно покосился. Машина тронулась, увозя его прочь от дома, который за один вечер превратился в неприступный вражеский форт. Сзади, в темном окне пятого этажа, никто не отодвинул штору, чтобы посмотреть ему вслед…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ