Архивное убийство

Адвокат и писатель Александр Добровинский долго писал повесть, которую отдал «Русскому пионеру». А мы долго будем ее печатать — в трех номерах подряд. Причем заранее жаль читателей: те, кто прочтет первую часть (вся повесть — именно в тему номера, в самое ее сердце), будут молить Бога, чтобы скорее вышел следующий номер «Русского пионера». Но тут моли не моли, а неумолимо время: придется подождать сколько следует. Я-то, правда, прочел до конца. Причем, похоже, для того, чтобы вернуться к началу. И понимайте это как хотите. Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»

Очень важное предисловие

Расследованием двух, может быть, самых загадочных преступлений, всколыхнувших в свое время нашу страну, автор обязан в первую очередь бесценному архиву, попавшему ему в руки много лет назад.

Впрочем, ни архива, ни разгадок тайн прошлого никогда бы не было, если бы не сами звездные герои, оставившие потомкам сотни страниц дневников, записок, артефактов, а также тысячи фотографий, не говоря уже о навсегда вошедшем в историю и культуру нашей страны творчестве этих выдающихся людей.

Но и это еще не все.

Тайны прошлого навсегда бы остались в своих саркофагах забвения, если бы не пытливые глаза небольшой группы искусствоведов, дотошность автора, его всепоглощающая страсть аналитика, исследователя и коллекционера.

Результатом этого каскада наложившихся друг на друга событийных пластов и стала эта книга.

В отличие от расследований, описанных тем же автором в предыдущих сборниках «Тайна письменного стола» и «Убийство на Масловке», настоящее издание имеет важную особенность. В упомянутых книгах одну из ключевых ролей играли… сноски. Да-да, обыкновенные примечания-сноски о необыкновенных людях, о героях прошлого или о наших современниках.

Ну хорошо, не совсем обыкновенные сноски, а авторские, довольно расширенные и, можно сказать, повествовательные. Читатель часто открывал для себя новых героев ушедших лет, людей, навсегда оставивших некий светящийся след в истории. Тем интереснее и живее становились все указанные в сносках герои, оживая на страницах упомянутых мною произведений.

На этот раз автор пошел другим путем. Основным персонажам будут предоставлены целые главы. Дело в том, что такая значимая, объемная и уникальная информация вышла за рамки даже самых больших сносок и превратилась в нечто иное. Но любовь автора к своим литературно-историческим друзьям осталась. Вот почему вышеназванные главы (можно называть их даже «вкрапления») будут по-прежнему иметь название «Сноски» и, бесспорно, как и их младшие сестры из других книг, получат нумерацию.

Впрочем, читатель все увидит сам.

И в заключение. Расследование, итог которого вы в данную минуту держите в руках, заняло у автора много лет. Оно, это расследование, останавливалось по объективным причинам, заходило в тупик и даже время от времени неожиданно сворачивало в совершенно непредсказуемом направлении. Что же касается самого архива, то с тех пор, как он попал автору в руки, он находился и находится в двух местах. В том самом доме, где он по праву был создан, и в помещении, где его так тщательно изучают. Вот почему последними словами данной книги будут:

«Писательский поселок Внуково. Дача Л.П. Орловой и Г.В. Алек-сандрова

Офис адвоката А.А. Добровинского

2012–2025 гг.».

Если бы меня всю жизнь не тянули загадки и шарады, подбрасываемые мне судьбой, я бы никогда не занимался тем, чем занимаюсь сейчас.

На ближайший период для меня и, что интересно, мною же отложены двенадцать записок.

Стараюсь, чтобы их было всегда четное число. По крайней мере, в таком варианте появляется надежда, что можно сопоставить вопрос и ответ. Не всегда получается.

Вообще, это безумно сложная и кропотливая работа.

Сизиф — просто мальчик по сравнению со мной. Подумаешь, камень тащить в гору. Бездумный фитнес. Посмотрел бы я на него сейчас в моем кабинете.

Хорошо, что в свое время секретари сделали все копии записок. А то в самом начале приходилось рыться в этих картонных коробках, чтобы сложить мельчайший пазл. Теперь, безусловно, стало легче. Хотя, когда доходят руки до такого текста, легче не становится. Сколько всего записок мы насчитали? Тысячу шестьсот пятьдесят девять. И это только то, что сохранилось. Нормальные люди могут так жить? Нет, конечно. Впрочем, может быть, это был их ключ к счастью? Кто это теперь скажет? Углубляться в дебри и тайны отношений пока не хочется. Однажды мой приятель, естественно в шутку, тоже предложил своей супруге переписываться, вместо того чтобы разговаривать. Самая первая и единственная мирная фраза, услышанная им в ответ, была вопросительной, как вопросительный знак: «Та-а-ак. У тебя кто-то есть кроме меня?» Продолжение разговора, моментально перешедшего в монолог, лучше не вспоминать…

А тут люди прожили во всепоглощающей вселенной тишине много десятков лет и, похоже, ни разу не поссорились. Неизвестно еще, кто нормальный в этом мире, а кто нет…

Шесть толстых томов аккуратно скопированных записок. Иногда по три-четыре на страницу. И каждый раз в поисках ответа надо все пересматривать заново. Бывает, правда, что ответную писульку, кажется, нашел, и вроде все сходится… Но через какое-то время понимаешь, что это не так, и все начинается сначала. Ах, если бы они ставили даты…

Ну хоть почерк разный. И еще одна вещь облегчает работу. Вот он начинает писать записки, скорее всего у себя в кабинете, и большей частью использует в один период синий карандаш. В другой — красный. Но у мужчины это более-менее постоянный ход. По крайней мере, хочется верить, что это так. У нее — нет. Писала ответ тем, что было под рукой.

Когда я сгруппировал записки исходя из цвета карандашей, стало чуть легче. Но кто сказал, что для того, чтобы я не мучился, он писал записки в течение этих месяцев одним и тем же цветом? Никто. У него на столе наверняка валялась уйма всякого. И карандашей штук двадцать. Причем разных. Я уверен.

Иногда хочется все бросить и пойти тупо гулять по саду. С собакой, например. Нет, не сейчас. Сейчас превалирует инстинкт охотника. Без собаки. Справлюсь один. Пусть спит дальше на моих коленях.

Так, начнем с первого альбома…

Ну нет, все-таки отношения не очень типичные. И вроде все встречается в жизни, но чтобы так разом?

Во-первых, они всю жизнь на «вы». Не буду лукавить, иногда это даже красиво. Психологически понимаю, что произошло, и поэтому такой вызов обществу объясним.

ОН — молодой и, похоже, очень талантливый. На афишах уже нескольких фильмов значится его имя как равноценного партнера главного режиссера в мире. Женат на актрисе авангардного теат-ра «Синяя блуза». Только что вернулся из длительной, можно сказать, уникальной многолетней командировки. Берлин, Лондон, Амстердам, Женева, Лозанна, Париж, Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Голливуд. А потом вся Мексика. Насмотревшись в Штатах на то, чего не хватало советскому зрителю, создает в СССР первый мюзикл. Нет, так говорить нельзя. По крайней мере, тогда так говорить было нельзя. Первую музыкальную комедию. Вот так правильно. Для него это ставка на рулетку жизни. Или он победит и весь мир у его ног, или он проиграет. Проиграет в 1934 году?.. Нехороший период для проигрыша. Может быть, поэтому он со всеми участниками фильма на «вы». С композитором, оператором, директором фильма и, естественно, с исполнителями главных ролей. Ему надо держать дистанцию. Иначе сядут на голову. А потом эту же голову могут снести. Время такое, как бы это сказать, не очень спокойное.

ОНА — дворянского происхождения, о чем не хочется вспоминать, но и спрятать не очень получается. Служит в довольно известном московском театре. Пока еще очаровательная шатенка не очень высокого роста. Поет, хорошо двигается на сцене, имеет музыкальное образование. В трудные времена подрабатывала тапером в кинотеатрах. Немые фильмы надо было разукрашивать живым звуком. А вообще, сложностей в жизни хватает. Бывший муж — в заключении. Враг народа. За ней ухаживает милейший немец. Хотя некоторые справочники говорят, что немец — австриец. В любом случае иностранец в Москве в те годы редкость, и об их романе судачит бомонд столицы. Однако в настоящий момент ей выпал шанс. Режиссер — молодой голубоглазый высоченный красавец — пригласил ее на главную роль в своем единоличном дебютном фильме. Получится успех — и это путь в светлое будущее. Не получится — в любой день ей могут припомнить все. И происхождение, и мужа, и любимого немца. Ей тридцать два года, и она играет роль семнадцатилетней девушки. Ее партнер, исполнитель главной мужской роли и автор идеи фильма, вообще-то против нее — «стара для этой роли». На съемках за ней ухаживает очаровательный и безумно талантливый оператор. В Гагры на море, а именно туда выехала для работы группа, приезжает тот самый немец. Но главный человек на площадке смотрит тоже как-то очень решительно. Да, она старше на год режиссера. И что? Это нормально, что она с ним на «вы». Актриса просит возлюбленного не мешать ей жить и уехать к себе в Германию. Или Австрию. Ей надо работать и стать звездой, хотя бы для того, чтобы выжить.

ОНИ — после того как произошло то, что должно было произойти, — перейти на «ты» так и не смогли. Не получилось. То ли уже было поздно, то ли еще что-то. Он ушел от жены. Она больше никогда ни с кем не встречалась. «Вы» между ними стало звучать гордо и одновременно естественно.

Вы, Григорий Васильевич Александров, режиссер.

Вы, Любовь Петровна Орлова, актриса.

Мы вместе с вами пара. Мы любим друг друга. Мы муж и жена.

И действительно: «Лучше быть на вы, как на ты, чем на ты, как на вы. Кстати. Наш с вами фильм “Веселые ребята” понравился товарищу Сталину. Я купаюсь в море счастья. А вы?»

Недовольные и злые языки? Недовольные будут всегда. Учитель Александрова — Сергей Михайлович Эйзенштейн — заявил ближайшему окружению, что Гриша предал и его, и серьезное искусство. «После театра “Пролеткульт”, после новаторского фильма “Стачка”, после гениального “Броненосца Потемкина”, после потрясающего фильма “Октябрь”, после “Старое и Новое”, наконец, после самой известной поездки первой половины ХХ века по странам и континентам, начать снимать мюзикл?! Мне не о чем с тобой больше говорить. Дружить или общаться? Исключено. Прощай, Гриша. Жаль. Ты не оправдал моих надежд, ученик».

Пункт второй. Кстати, он милый и мне лично нравится. У всех ее предков начиная с эпохи Екатерины II были раздельные спальни. Спальни помогают надолго сохранить отношения? Вполне вероятно. Тогда пусть так и будет. Нечасто встречается аналогичная ситуация в семьях. Но они, вернее, она может себе такое позволить. И никого не интересует в этой паре, что будут о них говорить. Двое влюбленных друг в друга людей. А мир? Мир — очень большой и жестокий. Пусть он живет своей жизнью. У нас есть наш — маленький и уютный. С раздельными спальнями. Мы никого в наш маленький мир не пустим.

И последнее — третье. Собственно, я об этом уже писал.

«Мы в гимназии отправляли друг другу записочки. Это так мило и романтично… Чем меньше мы будем говорить — тем лучше. У каждого свое прошлое. В разговорах оно обязательно всплывет. А в запис-ках? В эпистолярном жанре делать это безусловно сложнее. Давайте просто любить, держась за руки. И писать, сидя друг против друга, любовные письма. Вы согласны?»

Потрясающе.

Вообще, Григорий Васильевич Александров (для меня уже просто ГВА) был удивительный персонаж. Человек с конца 20-х годов вел дневник, вернее, дневники. Правда, александровские ежедневники необходимо расшифровывать. Его сокращения мест и имен иногда напоминают абракадабру. Все приходится проверять и перепроверять. Времени уходит уйма. Хорошо, что у меня есть помощники. Еще одна особенность ГВА — он никогда ничего не выбрасывал из документов, бумажных артефактов, способных когда-нибудь ему напомнить о пережитом. Никогда. В его архиве попадаются старые трамвайные билеты, театральные программки, меню из ресторанов, не говоря уже о письмах, открытках и фотографиях. Их дача была завалена всякими бумагами и бумажками, сувенирами и какими-то непонятными штуками, до которых у меня еще не дошли руки. Ну и, конечно, двадцать четыре тысячи фотографий. Повторяю, двадцать четыре тысячи.

Для меня, коллекционера всего того, что связано с прошлым веком, этот архив, эти письма, фотографии, дневники и записки — просто огромный прииск счастья.

Поначалу, когда вместе с группой искусствоведов мы сложили первый том архива, я подумал, что все издательства нашей страны оторвут с руками готовый проект.

Оказалось, что я заблуждался.

Все охали и ахали: «Как это интересно, как это здорово сделано! Это настоящее открытие! Но… печатать не будем. Некоммерческий материал. Купят сто, может быть, двести человек. И все. Извините».

Приходится тащить эту лямку самому. Дорого безумно. Но ведь во ВГИКе в мое студенческое время говорили: «Взялся за грудь — говори что-нибудь». Обратной дороги, короче говоря, нет. Всего будет десять огромных томов. Или двенадцать. Выжимка из архива. Сейчас работаю над томом номер шесть под литерой «Фильм “Цирк”, 1936 год». Пять книг уже вышли и разосланы по библиотекам, университетам, школам кино, киноведам и институтам, специализирующимся на близких к истории нашей страны темах. Конечно, бесплатно. Прошлым своей Родины не торгуют. Я так точно не торгую.

Сноска № 1.
Григорий Васильевич Александров

Режиссер, актер, общественный деятель.

Мало кто знает, что Александров создал первый в истории отечественного кинематографа музыкальный клип (1930 год, киностудия Gaumont, Париж). Да-да. Не удивляйтесь. Самый настоящий клип под названием «Сентиментальный романс». Наивный, простой, милый и… первый. В главных ролях очень красивая актриса, парижанка одесского происхождения Мара Гри (урожденная Якубович), любимая и будущая супруга замечательного мецената, одного из богатейших людей Франции 20–30-х годов, короля безумно модного в те годы жемчуга Леонарда Михайловича Розенталя. Так вот, в главных ролях клипа Мара Гри и… две собаки. Кажется, русские борзые.

Часто авторство «Сентиментального романса» приписывают Эйзен-штейну, но это не так.

Впрочем, у Эйзенштейна своих лавров хватает.

Однако вернемся к Александрову.

Будущий двукратный лауреат Сталинских премий первой степени (1941 и 1950 гг.) родился в начале 1903 года в Екатеринбурге. Его биография довольно сильно искорежена естественными темными пятнами и некоторыми искусственно созданными сочинениями, авторами которых был как сам Григорий Васильевич, так и его «биографы». Вот почему нам приходилось разбираться в судьбе народного артиста СССР (1948 год) очень тщательно. Судьба благоволила Александрову. Высоченный красавец из довольно обес-печенной семьи поступил на службу в 1922 году в один из ведущих московских театров авангардного направления под названием «Пролеткульт». «Пролеткульт» был, пожалуй, главным соперником великого театра Мейерхольда. Практически сразу Гриша стал любимцем и одновременно учеником художественного руководителя и режиссера театра, будущего гения советского и мирового кинематографа Сергея Михайловича Эйзенштейна. Надо сказать, что в екатеринбургской юности Александров увлеченно трудился, подрабатывая или работая, сейчас уже трудно определить, в местном цирке. Навыки циркача очень пригодились ему в экспериментальных постановках Эйзенштейна. Во фраке, цилиндре и легкой накидке Александров ходил по канату, натянутому через весь зал, в спектакле «На всякого мудреца довольно простоты», прыгал из окна третьего этажа вниз (такова была задумка режиссера) и вообще увлеченно осваивал актерское мастерство. Когда к двадцатилетию первой русской революции (1905–1925 гг.) властные структуры предложили Эйзенштейну снять фильм, никто не подозревал, что впереди рождение на долгие годы лучшего художественного произведения в истории мирового кинематографа. Сергей Михайлович и так стремился на съемочную площадку, и опыт небольшой уже был (фильм «Стачка»), посоветовавшись со своим учеником Гришей Александровым, возражать не стал, хотя понимал всю ответственность этого решения. Естественно, молодой Гриша был приглашен мэтром принять участие в осуществлении проекта. И как актер, и как помощник. Роль ненавидимого матросами морского офицера Гиляровского Александров сыграл блестяще. Правда, бедного двадцатидвухлетнего молодого человека восемь раз сбрасывали в холодную воду Черного моря с бутафорского «Броненосца “Потемкин”». Но что делать, режиссерские дубли на съемках — дело привычное. Во время и после съемок фильма Александров стал практически незаменимой фигурой в жизни Сергея Эйзенштейна. Кстати, вполне заслуженно. Следующий шедевр они уже делали вместе.

На плакатах ошеломляющего фильма «Октябрь» значатся два режиссера-постановщика: Эйзенштейн и Александров. Придуманная соавторами версия революции 1917 года имела свои феноменальные и даже исторические последствия. Керенский никогда не смог отмазаться от кадров фильма, в которых он, переодевшись в женское платье, бежал из страны. До конца своей жизни он пытался доказать, что этого не было. Ему не верили. Выдумка Эйзенштейна и Александрова была более убедительна, чем слова Александра Федоровича. Эпизод «Штурм Зимнего дворца» стал для всех советских людей «кинохроникой», которую демонстрировали по телевизору каждый год на праздновании дня октябрьского переворота. Сталину так понравилась версия шедевра, сделанная Сергеем Эйзенштейном и Григорием Александровым, что сценарий ленты лег в основу с тех пор непоколебимого учебника истории Октябрьской революции 1917 года. Это была каноническая и единственная версия событий. Для всех и навсегда. Беспрецедентный случай в истории цивилизации. Вдумайтесь: учебник истории написан по сценарию художественного фильма. Сойти с ума?

Жизнь Григория Васильевича Александрова между тем развивалась довольно бурно. Он женился на известной актрисе популярной труппы «Синяя блуза» Ольге Ивановой. У пары в 1925 году родился мальчик. Как раз в это время в Москве гостили голливудские звезды первой величины Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс. Принимали их, безусловно, герои-создатели «Броненосца “Потемкин”». Гостепри-имный весельчак и балагур Александров всегда располагал к себе людей. Так и с американскими звездами возникли теплые отношения, переросшие в дружбу. Вот почему родившегося малыша назвали простым нерусским именем Дуглас. Why not? Собственно, почему нет?

В середине 20-х годов в Москву прибыл представитель американской компании Paramount Pictures. Американцам хотелось получить хотя бы на время мировую звезду номер один кинематографа того времени — Сергея Эйзенштейна. Интерес к «Броненосцу» и его создателям был огромен. Все это подогревалось еще и тем, что картина была запрещена к показу в некоторых европейских странах. Страх перед другим искусством и мнением превалировал над свободой мысли и слова. Удивительно, но, например, люди из Германии, где картина была запрещена к показу, специально ехали в Бельгию, чтобы только увидеть «запретный плод».

Эйзенштейн соглашается на поездку, однако ставит условие: с ним поедет его ученик и соавтор Григорий Александров, а также его, и теперь уже их, бессменный оператор Эдуард Тиссэ. И проедут они сначала по странам Западной Европы, а уже потом поплывут через океан — туда, вдаль, в цитадель капитализма, в США, в Голливуд.

Так в 1929 году и началось, может быть, самое знаменитое путешествие первой половины ХХ века. Не знаю, как ГВА пришла в голову гениальная идея вести дневник поездки, но он это сделал, и мы за это ему безумно благодарны.

В дальнейшем ведение дневника вошло в привычку и стало бесценным источником понимания всего происходящего вокруг наших героев на многие-многие годы.

По возвращении в Москву, после разрыва отношений с Эйзен-штейном, после триумфа «Веселых ребят» (1934 год) уже орденоносец режиссер Григорий Васильевич Александров создает фильмы «Цирк» (1936 год), «Волга-Волга» (1938 год), «Светлый путь» (1940 год), «Одна семья» (1943 год), «Весна» (1947 год), «Встреча на Эльбе» (1949 год), «Композитор Глинка» (1952 год), «Русский сувенир» (1960 год), «Скворец и лира» (1973 год) и даже несколько документальных фильмов. Естественно, во всех художественных лентах Александров снимал свою супругу Любовь Орлову.

Страсть к ведению дневника его не оставляла никогда. Да и как можно было обойти стороной или упустить в зыбких воспоминаниях знакомство и романы с Марлен Дитрих и Гретой Гарбо, дружбу и встречи с Чарли Чаплином, фестивали в Каннах, вечеринки с Пабло Пикассо, многочисленные общения и разговоры с итальянскими и французскими звездами 50–60-х годов или такую насыщенную, хоть и кажущуюся повседневной, жизнь главной советской звездной пары на протяжении почти сорока лет? Конечно, нельзя. Так и возник знаменитый дневник Григория Васильевича Александрова, остававшийся на протяжении десятилетий загадкой для многих. Вернее, практически для всех.

Правда, конец жизни народного артиста СССР был совсем не таким веселым и радостным, каким мог стать в иных условиях. Сын Дуглас после тюремного заключения сменил имя на Васю, женился и в скором времени (а именно в 1954 году) назвал своего сына Гришей. В январе 1975 года не стало музы Григория Александрова — главной актрисы советского довоенного кино и очаровательной женщины Любови Петровны Орловой.

Дуглас-Василий Александров пережил свою мачеху всего лишь на три года и умер в 1978 году.

Очевидно, для сохранения наследства в семье Александров зарегистрировал брак с вдовой своего сына Галиной Крыловой.

Потом, в 1983 году, в возрасте 80 лет, ушел и сам Григорий Васильевич. Через несколько лет скончалась Галина. Шикарная квартира на Пушкинской площади, гараж, машина, знаменитая дача во Внуково — подарок Сталина — и, естественно, уникальный, бесценный архив достались полному тезке своего деда, бывшему студенту ВГИКа Грише Александрову.

Гриша сдал квартиру и дачу с валявшимся там архивом в аренду, бросил все и переехал в Париж, где женился.

До отъезда в Париж все драгоценности, многочисленные ордена и шубы, короче говоря, все быстроликвидные ценности знаменитой четы Гриша благополучно продал. Архив, состоящий из дневников, исписанных листиков, двадцати четырех тысяч фотографий, рисунков, стихов, артефактов и тому подобной «ерунды», по мнению внука-наследника, никого не интересовал.

Бедный ГВА. Григорий Васильевич Александров — старший.

Похоже, что сегодняшний вечер будет посвящен шарадам и головоломкам.

Передо мной несколько записок и дневник. Часто расшифровка написанного в дневниках или в записках, вернее, сочетание того и другого помогает понять смысл, вложенный автором.

Кстати, большей частью эпистолярным жанром увлекался ГВА. Любовь Петровна отвечала односложно. Что же касается дневников, то она их вообще не вела. Интересно, читала ли она то, что ежедневно записывал супруг? Эх, кто теперь ответит на этот вопрос…

«Дорогой АА, Вашим верным помощникам удалось сгруппировать для вас несколько аналогичных по своим структурам загадок. Кроме того, вы найдете ссылки на более-менее подходящие и, как нам кажется, соответствующие заметки в дневниках. Дальше идти не получается. Конечно, мы можем и обойти “непонятное и необъяснимое”, но нам кажется, что это будет неправильно. Пока констатируем: есть моменты, в которых мы бессильны разобраться. Одна надежда на вас…»

Интересная ситуация. Если мои историки и киноведы сдались, то дело практически швах. Швах, швах… ничего страшного. Несколько лет назад у меня была очаровательная программа на радио под названием «Йога для мозгов». Вот там были безумно интересные задачи. Их надо было распутывать логическим путем, как бы вытаскивая из кучи мыслей единственный правильный след. Недосказанности в дневниках и записках требуют от меня приблизительно такого же принципа.

Одним из самых больших удовольствий в жизни всегда было расследование. Будь то задача по алгебре в школе или загадка убийства вдовы гениального художника Кандинского.

Ладно, хватит философских рассуждений, надо посмотреть, что же за шарады мне предлагает архив.

«…Мы наткнулись на довольно непонятную историю как в запис-ках, так и в дневниках. Некоторых неизвестных нам персонажей ГВА обозначает инициалами кириллицей. А других — латинскими буквами. Или это те же самые люди? Но почему тогда ГВА меняет кириллицу на латынь? В системе жизненных принципов и координат Александрова постоянно присутствовала логика развития движений. Как в сценариях, так и в ежедневной действительности. И тут тоже должна быть хоть какая-то линия. Пока у нас полный провал».

В кабинет зашла любимая. Молча поставила на стол чашку кофе и пару печений. Больше не полагается, особенно вечером. У меня новый приступ похудения.

Любимая… У нее есть и имя, и фамилия. Кстати, та же, что носили поколения моих предков. Но для меня она просто Любимая — с родными губами и самыми ласковыми руками на свете.

Иногда я называю ее «котик», иногда «cat». На даче висит огромный плакат «Завтрак у Тиффани». Один из любимых фильмов ГВА, кстати. Ну и мой тоже. «Cat» — это оттуда…

…Так. Стоп. Что-то странное промелькнуло в сознании, но никак не переходя из эфемерной субстанции в материальную. Кто-то же подтолкнул ее прийти прямо ко мне в момент штурма головоломки с чашкой кофе на подносе? Или даже заставил? Нет-нет. Просто принесла чашку кофе. Просто поцеловала в затылок. Просто промолчала и неслышно вышла.

Скорее всего, у меня что-то с головой. Работа, архив, лекции, книги. Накопилось? По идее, не должно. Я очень стрессоустойчивый.

Аккуратно разложив приготовленные мне копии загадочных инициалов, я склонился над ними, как полководец прошлой эпохи над картой.

Итак, что мы имеем?

«Н., кажется, влюбился. Масляный взгляд. Искрометный юмор. Каскад идей. Надо отдать должное — его идеи большей частью и умны, и полезны. Но роман может все испортить».

Как же хорошо, что эта запись в дневнике на странице с точной датой. Можно даже не проверять. Тут все ясно. Кстати, заодно пролился свет на несостоявшийся роман. Первый фильм, первая единоличная ответственность, может быть, и первая, пусть еще и не очень осознанная, но все-таки ревность.

Минутку. Ведь у меня что-то промелькнуло неуловимое в сознании, когда в кабинет вошел мой котик. Что я делал в этот момент? Читал записку коллег. Похоже, там была ключевая фраза, на которую я сразу не обратил внимания. Как интересно…

«В системе жизненных принципов и координат Александрова постоянно присутствует логика развития движения». Конечно! Как я мог сразу не догадаться? Немедленно надо все проверить. Если это так, как я думаю, то на самом деле появился некий ключ к открытию еще одной зашифрованной тайны в дневниках режиссера.

Так, мне нужна биография Н.

Это как раз легче легкого. А теперь — могла ли кириллица перейти в латиницу, обозначая одного и того же человека? Могла. По аналогии «котика» и «cat». Но с какой стати?

Какое-то застывшее в сознании время я сидел потрясенный решенной шарадой.

Еще через два часа все подтвердилось на других буквах, а точнее, на других людях. Переход из кириллицы в латиницу теперь понятен, обоснован и довольно логичен для автора дневника и для своего времени. Можно даже сказать — для своей эпохи.

«Григорий Васильевич, сдавайтесь. Это же вы подсунули мне ваш архив. Ну, честно? Ну, дайте знак. Вот ваша супруга приходит время от времени на свою дачу. То дрова в камине полыхнут ни с того ни с сего, то двери сами закрываются, то что-то исчезает, а потом появляется совершенно в другом месте. А вы? Дайте хотя бы какой-нибудь знак, что вы довольны работой ближайшего друга вашего внука! Ну пожалуйста. Вам же оттуда нетрудно что-нибудь придумать».

Надо идти спать. Судебное заседание назначено на десять тридцать. А сейчас, наверное, уже больше двенадцати.

Посмотрев на часы, я ахнул. Вот и знак. Четыре пятнадцать утра. Незаметно подкрадывается рассвет. Ваша работа, господин режиссер? Ваша… Нет никаких сомнений.

В ту ночь я и не подозревал, что сделал первый шаг к раскрытию двух, может быть, самых загадочных убийств ХХ века. Страшных, непонятных и, казалось бы, беспричинных. Казалось бы…

Утром позвонила секретарь Пресненского суда. Они всегда были вежливы и милы со мной. Еще с эпохи процесса над Михаилом Ефремовым. Судья заболела, и слушание дела откладывается на месяц. Красота. Самое милое дело — выпить горячий чай, завернуться в любимый плед и немедленно после этого попасть, уютно устроившись, в объятия дедушки Морфея. Если выдался свободный день, можно спокойно поработать и дома. А если тоже начать вести дневники, как ГВА? Хорошая идея. Надо подумать. Но сначала поспать.

Любимая уехала куда-то в город. Горничная отрабатывает занятость на втором этаже. Определил по залетающему в кабинет звуку время от времени посасывающего что-то наверху пылесоса. Это не архивные загадки. Тут все просто.

Однако, пока есть время, можно вернуться к работе. Тем более что подготовка шестого тома уже перевалила за экватор и за второй год кропотливой работы.

«Может быть, отдать назад Z? Это обязательно должно находиться у нас?»

Записка заинтриговала. Почерк ГВА. Интересно… Хотелось бы понять, о чем идет речь.

Включим логику и попробуем разобраться.

Итак. Кто-то что-то дал или передал Орловой. Скорее всего, ей, иначе ГВА принял бы какое-либо решение сам. Что же это такое, что не очень нравится Григорию Александрову? Получено явно от человека, который жив и здоров. Иначе как ему вернуть «ЭТО»? В записке явно проскальзывает некий испуг. Дрожащее сердце нарисовано не просто так. Похоже, на данном этапе большего из записки не выжать. Задача на ближайшее время — найти что-то подходящее и похожее на ответ.

Горничная принесла кофе и забрала Беку спать. Не знаю, что происходит, но целую неделю я только и вижу вареных и полувареных людей. Что на работе, что дома. И даже собака покорно повисла на похитивших ее из моего кабинета руках, что вообще-то ей не очень свойственно. Если я работаю дома, она, согласно своей собачьей привычке, должна непременно лежать у меня на коленях.

Так, отберем из несметного количества записок более-менее подходящие ответы.

1. «Мне нравится. Это главное».

2. «Скоро приедет водитель и я поеду в город. Там все и сделаю. Отдыхайте пока. Целую».

3. «Перестаньте. У вас просто плохое настроение. Я вас и так люблю».

4. «Что это значит?»

5. «После всего случившегося, я не могла отказать. Вы же понимаете».

6. «Это всего лишь подарок. Правда, мило же? Надо просто написать слова благодарности РП».

7. «Вы же дружили много лет с ИвПы, лучше напишите ей и все».

Что-то надо исключать. Но что? И как разобраться в этом лабиринте слов и предложений? В сложные минуты принятия решений мне всегда необходим и оппонент, и советник. Без этого никак.

Есть в моей жизни один человек, который никогда не устает. У него удивительная работоспособность и аналитический мозг. Думаю, что именно поэтому Владимир Бершадер на сегодня — лучший адвокат Европы. У него еще есть два значимых титула: он мой самый близкий друг и единственный партнер. В жизни и в гольфе.

Через час мы уже сидели в моем кабинете, слегка запивая загадки чаем с юбилейным печеньем.

— Мне кажется, второй и третий пункты никуда не приведут.

— Согласен. Седьмой тоже, похоже, придется исключить. Причины две. Записка ГВА написана толстым синим карандашом, а ответ — шариковой ручкой. Могут быть разные годы. Например, карандаш до войны, а шариковая ручка уже начиная с шестидесятых. «ИвПы» — это явно шестикратный лауреат Сталинской премии, народный артист СССР, очень известный и очень талантливый режиссер Иван Пырьев.

— А почему тогда «написать ей», а не «ему»?

— По-моему, речь идет об очень молодой и уж слишком красивой вдове — актрисе Лионелле Пырьевой, урожденной Лионелле Скирда, будущей Лионелле Стриженовой. Скорее всего, это соболезнования. Значит, это 1968 год. Пырьева не стало как раз в это время. Скирда-Пырьева-Стриженова. Как у них все запутано, не находишь?

— Все правильно. Запутано и, скорее всего, из-за любви, как и большинство путаниц в мировой истории. Пока отложи в сторону, на всякий случай. Но есть еще одна деталь. Записка ГВА на выцветшей бумаге. И мятая. Значит, вполне возможно, ей больше лет, чем некоторым другим.

— Ты думаешь? Скорее всего, так и есть. И еще: выбрасываем шестой номер. «РП» — Ростислав Плятт? Это абсолютно точно. Они служили оба в театре Моссовета. Были в прекрасных отношениях. Не пойдет. Забыли. Его подарок не должен и не мог быть опасным.

— Первый пункт? Не очень вяжется. «Мне нравится. Это главное». Какой-то уж очень хамский ответ. Не похоже на Любовь Петровну. Это, наверное, о чем-то другом.

— Что остается? Четвертый и пятый.

Стоп. Похоже, пятый номер подходит. Тот же карандаш. Видно, сидели друг напротив друга. Как же хорошо, что секретари догадались делать цветные копии записок, а то бы я вообще замучился.

Пятый номер и буква «Z». Завтра посмотрю все их записные книжки. Какой же Александров все-таки молодец. В сотый раз говорю и не перестану повторять. Ничего не выбрасывал. Ведь чувствовал, что его архив рано или поздно станет публичным. Уверен, что чувствовал.

Опять за разговорами прошел день. Завтра продолжим. Володя остался у меня на даче и, забрав из библиотеки три или четыре книги, ушел спать на третий этаж. Удивительная способность читать несколько книг разом. Никогда так не мог.

Утро было уже не очень ранним, когда мы сели завтракать.

С семи часов пришлось заниматься «гостьей из будущего», иными словами, потенциальной клиенткой.

Муж подал на развод и, чтобы сделать еще одну гадость бывшей любимой, взял и умер.

Дети от первого брака хотят доказать, что позвонившая мне — не вдова, а просто тварь. Если не сказать хуже. Тварь на наследство претендовать не имеет права. «На самом деле я не тварь, а несчастная девушка. Жертва. А ему так и надо. Нечего ходить налево». Конец цитаты.

Архив отложили в сторону и занялись делом. Непростая история вырисовывается, тем более что все суды и пересуды идут во Франции.

Искусственный интеллект — вещь, конечно, хорошая, но у него нет и никогда не будет интуиции, самоиронии и симпатии — чувств, столь необходимых в нашей адвокатской профессии.

Вот почему на следующий день продолжить изыскания в архиве не удалось.

Такова адвокатская жизнь.

Что делать… Архив никуда не убежит. А клиентка может. Если ее, как архив, отложить в сторону.

Сноска № 2. Знакомство и дружба

Естественно, никому из присутствовавших в тот весенний день на даче не могло прийти в голову, что и каким образом попадет в мои руки.

И уж точно в течение многих лет после этого воскресного дня рождения я не представлял себе даже одной тысячной того, что мне предстояло сделать.

Нельзя сказать, что я хорошо помню тот день. Все-таки я был очень маленьким. Хотя какие-то воспоминания остались. Кроме того, и Гришина, и моя мама, и фотографии как наперебой рассказывали нам двоим, что происходило тогда на даче.

К поездке во Внуково меня почему-то готовили за неделю до памятной субботы. Я должен был говорить по-французски, вести себя как пай-мальчик (как будто в другие дни я вел себя по-другому…), и вообще, мне было зачем-то многократно сказано: «Раз в жизни тебя пригласили в приличный дом — и хозяева об этом не должны пожалеть. Руками ничего трогать нельзя, разговаривать с полным ртом нельзя, бегать по дому с криком нельзя, лучше вообще не бегать, ни в коем случае никого не называть ни тетями, ни дядями — это mauvais ton (“плохие манеры” по-французски). И не важно, что ты все это знаешь и не делаешь этого. Напомнить лишний раз не помешает».

Иллюстрация к анекдоту про разницу между еврейской мамой и террористом. С террористом еще можно договориться.

Ехать в этот коварный дом уже точно не хотелось.

Еще мама рассказала, что у некоего мальчика Гриши день рождения. Таким образом, получалось, что именинник всего лишь на несколько месяцев старше меня, но шуму из-за него подняли у нас дома, на мой детский взгляд, слишком много.

Причина же приглашения на пугающий день рождения заключалась в том, что моя мама дружила как с Галей Крыловой, так и с Дугласом-Васей Александровым. Забегая вперед, следует сказать, что их дружба передалась по наследству и нам с Гришей.

Детей в тот день набралось пять человек. Шестым был сам именинник. Дочка нашего посла в США, внук мужа министра культуры СССР Фурцевой, Стасик — внук или внучатый племянник (я точно не знаю, так как они в третьем поколении там все Стасики) Анастаса Ивановича Микояна, я и еще кто-то, кого я не помню, кажется, сын атташе по культуре то ли Болгарии, то ли Румынии. Смутно вспоминается, что мы все его немного били.

Хозяин дома (на мой детский взгляд, древний старик) довольно мило играл с нами, придумывал развлечения и викторины, и вообще, было видно, что он большой и добрый человек. Через какое-то время со второго этажа дачи спустилась хорошо ухоженная дама, перед которой все млели и таяли. По крайней мере, по рассказам мамы это было именно так. Дама (как выяснилось — Любовь Петровна Орлова) обошла всех присутствующих, включая детей, и с каждым поздоровалась за руку. Вот что я хорошо помню, это удивительно вкусные пирожки с яблоками, которые эта же дама раздавала из симпатичной плетеной корзинки. Дно корзинки было застелено каким-то веселым ситчиком, что почему-то придавало некую сказочность происходящему.

Мама рассказывала, что Орлова обратилась к ней по-французски:

— Мой муж сейчас снимает музыкальную комедию на «Мосфильме». «Русский сувенир». Там французского композитора или шансонье играет один молодой актер. Он мне очень не нравится. И, по-моему, шансонье из него никакой. Если у вас будут свободные полчаса, не могли бы вы заехать на студию и посмотреть отснятый материал? Хотелось бы узнать ваше мнение, дорогая.

— А кто этот актер, Любовь Петровна?

— Вы не знаете, я уверена. Его никто не знает. Фамилия Гафт вам о чем-то говорит? Нет? Вот видите…

Попросив детей, но скорее обращаясь к взрослым, «не разнести дом», Орлова уехала куда-то по своим делам. Мы же продолжали играть и дурачиться, тогда как взрослые с удовольствием болтали и рассматривали многочисленные фотографии, стоящие и висящие повсюду. Вообще, это был чудесный вечер, запомнившийся всем. Особенно нам с Гришей. В этот день мы подружились на многие, многие годы.

Гриша учился в английской спецшколе и к восемнадцати годам довольно прилично говорил на этом языке. Естественно, его поступили во ВГИК, правда, на операторский факультет. Первый набор операторов-журналистов. Предположить иное учебное заведение для внука Григория Александрова было невозможно. В институте мы учились на разных факультетах, но на одном курсе. Недаром мы были ровесниками. Самое начало 70-х. Страна жила годы постепенно уходящей в небытие оттепели. Мир, открывавший свои двери закадычным друзьям детства, был прекрасен.

Оставив единственному сыну очаровательную просторную квартиру на улице Горького (нынешняя Тверская) и первую модель «Жигулей», а также расстроившись оттого, что я не захотел пойти учиться ни на биофак, ни в медицинский, мама уехала в Париж. Однако любовь к сыну оставалась такой же безумной издалека, как и вблизи. Выражалась она еще и в том, что мама посылала мне денежные переводы в валюте. Французские франки переводились в забытые всеми сегодня так называемые сертификаты, на которые можно было отовариваться в специальных магазинах «Березка». Там продавались западные сигареты, виски, одежда и магнитофоны. Все для счастья студента одного из самых привилегированных вузов страны. Товар потреблялся в оставленной мне мамой шикарной квартире. Потребителями зарубежного алкоголя были в основном Гриша и гости. Мне больше нравились сладости, музыка и сигареты. Студенческие билеты давали доступ в закрытый для обывателя Дом кино, где кроме просмотров иностранных фильмов можно было познакомиться с юными дарованиями в мини-юбках, выпить вкуснейший кофе, приготовленный в джезвах на горячем песке, и вообще прекрасно провести время. Симпатичный кофевар-армянин поначалу слегка дергался, когда его просили сварить «турецкий кофе», но в конце концов сдался. Превратности истории, ничего не поделаешь.

Знаменитый маркер из бильярдной Дома кино дядя Вася, когда был трезвый, показывал разного рода трюки и фокусы на зеленом сукне, а когда был пьяный, давал нам поиграть, пока никого не было.

Гриша через день оставался у меня ночевать. Течение легкой и веселой студенческой жизни по понятным причинам не слишком омрачали даже сессии. Просто за сессиями шли долгожданные каникулы и еще большее, чем обычно, веселие.

Однако после четырех лет прекрасной институтской жизни я все-таки уехал из любимой Москвы в Париж, на «постоянное место жительства». Так гласила отметка в паспорте. Гриша, естественно, остался в Москве.

После кончины Любови Петровны Орловой внук и дед очень сблизились. Григорий Васильевич Александров — старший даже взял на работу на съемки фильма о своей супруге как об одной из главных актрис советского кинематографа Григория Васильевича Александрова — младшего. А после этого устроил молодого выпускника ВГИКа на ЦСДФ — Центральную студию документальных фильмов. Насколько я знаю, это была единственная работа моего друга за всю его жизнь. Все остальное было как бы понарошку. Гриша первый раз женился на балерине Большого театра и начал серьезно пить. По-моему, балерина тоже не отставала. По крайней мере, до меня во Францию долетали такие слухи. Пока мы были студентами, он, конечно, пил, но не серьезно. А тут…

Жизнь в политическом советском застое коснулась Гриши по-своему. После смерти его отца (Дугласа-Василия) Гришина мама практически переехала на знаменитую дачу. За дедом надо было ухаживать и следить. Такой уклад был поставлен еще предыдущей хозяйкой. Вскоре Галина Крылова и Григорий Александров заключили брак. Не будем их за это осуждать. Гриша развелся и начал выпивать еще больше. Потом не стало и деда. В конце 80-х Галя позвонила мне в Париж:

— Саша, я прошу тебя спасти Гришку. Ему нужно резко поменять жизнь, нужна новая любовь, новые впечатления, иначе он сопьется совсем. Вы же дружите с пяти лет. Помоги, мой дорогой. Прошу тебя. Я говорила уже с твоей мамой, она тоже попробует помочь моему непутевому как-то устроиться.

Ответив, что сделаю все, что в моих силах, мы договорились, что я встречу Гриню на Северном вокзале, как только он даст знать о приезде.

…Мы не виделись много лет и не могли наговориться. В ту пору я был владельцем одного из самых известных ресторанов Парижа. Уходили гости, закрывались жалюзи, а мы все сидели и болтали почти до утра. Там же, в ресторане, Гриша познакомился со своей, как оказалось, следующей женой, и они быстро сошлись.

В СССР шла перестройка, я получил очень интересное предложение из Женевы и переехал в милейшую квартиру с видом на озеро. Ресторан работал сам по себе. Впрочем, так было заведено еще в ту пору, когда я жил в Париже.

Умерла Галина, и Гриша стал сиротой. В новом браке родилось двое детей. Дочку назвали Александрой. Угадайте, в честь кого? Мальчика, естественно, Васей. Традиции надо было продолжать. На какое-то время в связи с серьезными изменениями в жизни Гриша, нет, не бросил, просто стал немного меньше прикладываться к бутылке. Временно…

В 1992 году я переехал в Москву. Гриша начал бывать в Москве чаще, чем прежде. Во-первых, за ним никто не следил, и он мог как следует употреблять, а во-вторых, у него неожиданно открылся некий бизнес.

Все российское входило в моду. На той студии, где так недолго работал Григорий (напомню ЦСДФ — Центральная студия документальных фильмов), его друзья крали уникальную хронику 20–30-х и 40-х годов. Гриша брал бобины круглых жестяных коробок и спокойно вывозил их за границу. Пленка по каким-то причинам московскую таможню в Шереметьево никаким образом не интересовала. Французские же телевизионные каналы платили за уникальные кадры большие деньги. Для Гриши вообще огромные…

Московскую квартиру с видом на Пушкинскую площадь и знаменитую дачу в писательском поселке Внуково Гриша сдавал. Это был еще один доход.

Интерес к советской хронике продержался чуть больше года, а потом довольно резко иссяк. Гриша превратился в рантье и жил на деньги от аренды московской и загородной недвижимости. Какое-то время я сам снимал у Гриши квартиру на Пушкинской площади.

История же с арендой дачи развивалась следующим образом.

Подарок Сталина вместе со всем содержимым был сдан неким французам, занятым в новой России каким-то бизнесом.

В связи с тем, что о сохранности бесценных материалов, скопившихся в доме за годы проживания там главной звездной пары страны, арендаторы Гришей уведомлены не были, то они с этим «не их наследством» обращались довольно бестактно. Впрочем, сноска «Внуковский архив» еще впереди.

Так прошло несколько лет. Французы и их гости распоряжались архивом, как хотели. Мы же с Гриней окончательно поменялись городами. Он теперь большую часть жизни проживал в Париже, я в Москве.

Встречались мы, естественно, в одном из этих городов, когда одного из нас туда заносила судьба. Новости о нем я получал в основном от моей мамы, к которой Гриша время от времени заходил в гости.

Дом же, уставший за годы интенсивной эксплуатации всеми его обитателями, ветшал и тихонько гнил. Излишне говорить, что ремонта в этом загородном гнезде народных артистов СССР не было никогда.

Гриша этим заниматься не хотел, а французы и подавно.

В конце концов жить там стало совершенно невозможно, и обрусевшие иностранцы перебрались оттуда в другое место.

Григорий Васильевич Александров — младший между тем уже находился в Париже на грани развода. Красное вино и «огненная вода» сохранности семьи не способствовали.

Время от времени появляясь в Москве, мой друг детства и юности звонил мне, и мы встречались поболтать о всякой милой чепухе. Так как я человек малопьющий, а вернее, практически совсем не пьющий, Гриша первую часть вечера из уважения ко мне держался изо всех сил. Но потом начиналось то, что начиналось. Приходилось отвозить тело домой и укладывать спать в холодном доме.

Выпивая, мой дорогой Гриня попадал в какие-то жуткие неразберихи. То с бандитами, то с аферистами. Уследить за всем этим было совершенно невозможно. Гриша ставил меня перед возникшей проб-лемой постфактум, и мне ничего другого не оставалось, как его из очередного дерьма вытаскивать.

В момент опасности Гриша срочно улетал в Париж, мне же следовало решать проблемы, вываленные товарищем на мою голову.

Когда все утихало, Гриша снова наведывался в Москву. И снова мы, как когда-то в институте, болтали о кинематографе, новых приключениях и о старых, вернее, о стареющих друзьях. Между тем в словах Гриши проскальзывали намеки относительно открывшегося «бизнеса» и новой любимой.

Будучи коллекционером с детских лет, я с ужасом слушал, что Гришин «бизнес» заключался теперь в том, что внук начинал распродавать архив деда. Мелкими частями, но с учащающейся периодичностью. На новый роман нужны были деньги. Арендные источники иссякли.

Пару месяцев я не доглядел за другом, и Гришка то ли пропил, то ли отдал за копейки квартиру на Пушкинской площади. К сожалению, безвозвратно. Аферисты работали четко, и даже я был бессилен что-либо сделать.

Как-то раз Гриша позвонил мне, попросив приехать к нему на дачу. «Это важно», — сказал он, и я немедленно поехал.

Хозяин дома сидел в тулупе, накрытый пледом, и, едва высунув руку наружу, курил сигарету за сигаретой.

Дверца холодильника болталась сама по себе, доживая остатки своей нелегкой жизни. Внутри агрегата было немного теплее, чем в доме, но абсолютно пусто.

Я облокотился на дверь в гостиную, и она упала. Находиться в доме становилось опасно.

Предложив товарищу послать водителя за пиццей и чем-нибудь еще, я присел на более-менее крепкую лавку. «Сашка, родной, зачем нам пицца? Попроси водителя привезти пару бутылок водки. Ну пожалуйста…» Извинившись непонятно за что, я отказал.

Повсюду — на полу, столе, подоконниках — были разбросаны какие-то фотографии, письма, обрывки чего-то как память о ком-то. «Наверное, так выглядели дома во время погромов или обысков», — подумал я. К моей подошве приклеился какой-то листочек. Пришлось аккуратно его отодрать. Из любопытства я решил рассмотреть найденыша. Это были рукописные стихи, написанные перьевой ручкой. Чернила давно высохли и, скорее всего, из синих или черных превратились в коричневые. Бумага пожелтела. Но внизу… внизу стояла подпись. Да-да, его подпись! «Маяковский». От такого можно было оцепенеть. И я оцепенел.

Положив листок перед Гришей, нервным шепотом пришлось разбудить уснувшего хозяина: «Смотри, что у тебя тут валяется! Ты понимаешь, что этот листок мог просто пропасть? Гриша, очнись, прошу тебя… Что происходит?»

Гриша чуть больше закутался в плед, и оттуда глухо прозвучало: «Саня, я тебя поэтому и попросил приехать. Начал распродавать архив деда. Кое-что продал, кое-что пропало, но еще коробок двадцать-тридцать всякого — не знаю, чего — есть. Гниет тихонько. Видишь, какая тут сырость? Так вот, я подумал: ты же с детства всякое старье любил. Купишь все разом? Мне деньги нужны. Хочу развестись и потом с Лейлой сумасшедший роман. Что думаешь? Иди посмотри там в кабинете. Может быть, все-таки пошлешь водителя за водкой?»

Сделав вид, что последняя фраза была не слышна, я через минуту уже вскрывал сваленные картонные коробки.

Незаметно прошло два часа. Гриша, тихо посапывая, спал в кресле. Пришлось растормошить друга за плечи. «Сколько ты хочешь за все?» Лениво, подняв веки вместе с головой, Александров-младший выдавил из себя какую-то фантасмагорическую цену. «Почему столько, Гриня? Ты с Луны свалился?» — «Старик, я не знаю, сколько это все стоит. Но мне нужны деньги. Вот столько… Но есть еще одно условие. Ты одолжишь мне еще триста тысяч долларов под залог дачи. Я ее продам за полгода и с тобой рассчитаюсь. Идет?»

Все разговоры о деньгах уже не имели значения. Надо было любой ценой спасать архив. То, что я там увидел, было бесценно. Я согласился на все условия, и мы договорились, что обе сделки оформим нотариально. К сожалению, я знал хорошо своего друга. Он мог все забыть и все перепутать. Не со зла, но мог.

Две недели спустя я перевел ему на банковский счет обе суммы и немедленно вывез все картонные коробки с обветшалой дачи.

К этому разговору мы вернулись полтора года спустя. Дача была совсем плоха и не продавалась ни за какую приемлемую для хозяина цену. Гриша предложил мне доплатить ему еще тысяч четыреста и оставить дачу себе. Выхода у меня не было. Пришлось согласиться. Однако до того, как окончательно оформить все бумаги, я с прискорбием узнал, что от гектара земли, когда-то подаренного знаменитой чете Сталиным, осталось всего тридцать соток, на которых и находилось почти разваленное строение. Собственно, эти тридцать соток и были у меня в залоге. Остальное Гриша благополучно продал разным людям. На отрезанные семьдесят соток приходилось четыре хозяина. Гриша получил деньги и через пару недель улетел из России, теперь уже навсегда. Из наследства его деда и его великой супруги не осталось абсолютно ничего. Больше Григория Васильевича — младшего на родине ничто не держало, а воспоминания не кормили.

То, что мне удалось спасти, было настоящим чудом.

Теперь Гриша обосновался где-то в Эмиратах. Он время от времени звонил и вяло интересовался тем, что происходило в России. Я давал ему сжатую политинформацию со своими комментариями и между делом рассказывал, что за год мне все-таки удалось выкупить «обратно» все распроданные участки. Правда, владельцы, понимая, что у меня есть какая-то альтруистическая цель, ломили такие цены, по сравнению с которыми квадратные метры в Монте-Карло были просто приютом для бомжей. Логика была проста: если человек делает что-то полезное и на этом не планирует заработать — значит, он дебил и заплатит любые деньги. В чем-то они, наверное, были правы.

Одновременно пришлось пригласить на работу четырех искусствоведов — разгребать и систематизировать архив. Один я с этой махиной справиться не смог бы никогда.

Но однажды раздался звонок.

Из Парижа звонила супруга Гриши. Как всегда, ее интересовали только деньги: «За сколько Гриша продал тебе архив? А дачу? А где деньги? Куда ты их переводил? В какой банк?»

Вопросы меня насторожили, и я попросил связаться со мной в следующий раз в присутствии Гриши. Если он разрешит мне на все вопросы ответить, я с удовольствием это сделаю. Последовала пауза.

«Гриша ночью умер. Выпил много водки в жару, и сердце не выдержало. Мне нужны деньги».

На следующий день я переслал ей всю информацию, которой обладал. Ответить ей, куда Гриша дел такие огромные суммы, я был не в состоянии.

Так навсегда ушел мой друг детства и юности. Добрый и хороший парень Гриша Александров.

Мы с тремя друзьями из ВГИКа собрались через пару дней помянуть нашего товарища. Один из присутствующих, поднимая рюмку водки в память о нашем Грине, высказал, как мне кажется, правильную мысль: «Гришина трагедия и одновременно удача в какой-то мере были неразлучны. А истоками и его жизни, и его судьбы было Гришкино происхождение».

Мы вспомнили любимый фильм нашего товарища, который когда-то все вместе смотрели в институте. В главных ролях Ален Делон и Чарльз Бронсон. Боевик по роману Себастьяна Жапризо «Прощай, друг». На глазах у всех были слезы.

Действительно, на следующий день сложить пазл из записок не получилось. Причина была скорее объективной, чем умственной. Все записные книжки, как Орловой, так и Александрова, находятся в офисе. Это, кстати, и к лучшему. Можно попросить ассистентов просмотреть шесть записных книжек разных лет Любови Петровны и одиннадцать ГВА. Первую проверку можно доверить кому-то еще. Не царское это дело.

А потом уже за дело возьмусь я. И еще немного Володя.

Неделя выдалась очень сложной. Два суда с похожими ситуациями. Раздел имущества как под копирку. Она хочет раздеть его до кожного покрова и после этого срезать чуть-чуть острой бритвой татуировку на спине, за которую тоже было заплачено из семейного бюджета. Он, по странному стечению обстоятельств, этому сопротивляется. Два суда — две пары. В одной паре я за него, в другой паре я за нее. Была бы моя воля, я бы их перемешал и между собою и поженил. Мечты, романтика. А в действительности это просто кризис среднего возраста. Вообще, мне представляется жизнь человека как беспрерывное движение какого-нибудь бегуна на стайерской дистанции. Он начал бежать в молодом возрасте и бежит, бежит по дороге. К этой дороге подходят справа и слева, вливаясь и выливаясь из нее, всякие ответвления. Для каждого свои, своеобразные и, естественно, сугубо индивидуальные ветви судьбы. Во время бега жизни этого человека из этих ветвей выбегают разные люди, присоединяются к бегуну и держатся с ним какое-то время. А потом уходят с основной дороги вправо-влево, продержавшись рядом совсем чуть-чуть или, наоборот, долго-долго. Все зависит от кучи разных обстоятельств. Где-то посередине дороги или немного дальше он оглядывается вокруг себя и видит человека, с которым он вступил в брак. Он или она — не имеет значения. Она так же оглядывается на своей жизненной дороге. И вот тут разумное существо задает себе вопросы. А я вообще с тем партнером бегу? Мне бежать дальше с ним? С этими детьми? По этой дороге? Или оставить их всех здесь, свернув куда-нибудь направо? Или налево? Оглянулся, посмотрел и сказал себе: «Да, все в порядке. Я бегу именно с тем человеком и именно по этой дороге». Или, наоборот, он останавливается и говорит себе: «Я, кажется, сделал что-то не так. Это не тот человек, с которым я должен бежать дальше. Пока не поздно, надо все менять. Только будущее покажет мне, ошибаюсь я сейчас или нет…»

Только к следующему понедельнику были готовы два довольно внушительных списка. Один из записных книжек ЛПО, другой из телефонных фолиантов ГВА. Почему внушительных? Объясню.

Дело в том, что я попросил ассистенток выписать мне из всех книжек всех людей с фамилией или именем, начинающимися на букву «З».

Правда, на эту букву могло начинаться и прозвище. Ну, например, Александров мог про кого-то сказать, скажем, «завистник», «забулдыга», «заика» или даже «зая». Принимается. Поиск будет, конечно, сложным, но я все равно докопаюсь до истины.

Когда девочки положили на стол все напечатанные листы с именами и фамилиями, мне стало немного плохо. Это был какой-то нескончаемый поток Зиновьевых, Знаменских, Зускиных, Збарских, Зерновых, Звягинцевых, Zilberman и т.д. Была даже фамилия Zinger, как швейная машинка. Не говоря уже о каких-то Зямах (Зиновий Гердт и Зяма Полонский) или простых русских Зоях и Зинах. Хотя при ближайшем рассмотрении как Зои, так и Зины оказывались совсем не простыми. В одной из поздних записных книжек была забавная запись: «Зульфия — мелкая портниха, двоюродная сестра садовника Ибрагима».

Сильно. Но делу не помогает.

Вычленить из этих списков одну-единственную единицу, подходящую для расшифровки той самой записки, не представлялось возможным.

Нужен был другой подход и другие мысли. Пока что ни того, ни другого у меня не было.

Оставив на пару дней поиск таинственной буквы «Z», который я сам себе придумал, я углубился в работу и только к среде с грустью начал снова перелистывать альбом с записками. Мне подумалось, что ответ на мой вопрос выплывет как-то сам. А я найду какую-нибудь сентенцию на бумаге полегче и попробую подобрать к ней соответствующие ответ или действие, описанные в дневниках у ГВА. В общем, это не была капитуляция в полном смысле этого слова. Скорее, пауза или перемирие. Такова сложная жизнь архивариуса и исследователя.

Однако что-то неловкое бродило во мне, связанное с этой латинской буквой «Z».

Прежде всего я практически исключил всех проживающих за границей друзей и знакомых.

Если записка написана до войны, то вернуть за границу какую-то вещь не то что трудно — представить себе невозможно. После знаменитой поездки Эйзенштейна, Тиссэ и Александрова по Европе, США и Мексике никто уже никуда не выезжал. Граница была на замке. Во всех смыслах этого выражения. После войны? Надо было что-то кому-то вернуть за рубежом? Ерунда какая-то. Не верится. Кроме того, в моей голове засело что-то, связанное с латинской буквой «Z». Что-то, пока необъяснимое, но находящееся рядом… на полке моего сознания.

От скуки я в тысячу какой-то раз перебирал страницы альбома с копиями записок, механически пропуская красивые слова, сердечки и небольшие рисунки. Срочно нужна была чашка кофе.

Точно… Для меня кофеин действительно делает систему анализа более стройной. По крайней мере, намного интенсивнее начинает работать голова и все, что находится внутри. Чего в ней только нет… Вопрос за малым: как оттуда можно что-то вытащить в нужный момент?

Спокойно, Саша. Ты задал сам себе важный вопрос. Почему имя, фамилия или прозвище человека обозначено латинской буквой? И несколько дней назад нашел ответ. Частично в своей библиотеке, частично в Ленинке, в старых газетах.

В главном хранилище книг России даже не пришлось долго во-зиться. Через двадцать минут после получения истребованного материала с путаницей между латиницей и кириллицей все стало ясно. Это был серьезный шаг вперед.

Володя внимательно на меня посмотрел. Протер очки и тихо сказал:

— Рассказывай, не мучай.

— Ты знаешь, кажется, я действительно кое-что нащупал. Вот, взгляни на расшифрованные записки и записи в дневниках. Кое-где действительно встречаются сокращения с употреблением латинских букв. Это же буквы, за которыми прячутся имена. Только не все так просто. За именем стоит не только человек.

— Не понял. В смысле понял, естественно, что за инициалами стоит человек. А что значит «не только»?

— Скажу. За именем, в смысле за инициалами, стоит не только человек. За ними стоит судьба. И это оказалось ключом к разгадке.

— То есть ты считаешь, что в латинские и русские инициалы Александров вкладывал какой-то смысл, логику или даже систему?

— Сто процентов. Сейчас докажу. Смотри. В дневниках и записках несостоявшийся ухажер ЛПО, оператор Нильсен, фигурирует сначала как «Н», иногда как «ВН», а потом уже как «N». Собственно, это и позволило расшифровать большинство других переходов из кириллицы в латынь в дневниках ГВА. Итак, что я знаю о Владимире Семеновиче Нильсене. На самом деле очень много. Это один из тех людей, которые сделали Александрова и Орлову настоящими звездами советского кино.

— Как это?

— Понимаю твое недоумение. Надо быть глубоко погруженным в историю отечественного кинематографа. Я бы сказал, в детали.

Владимир Семенович Нильсен — совсем не Нильсен и не Семенович.

Его настоящее имя Владимир Соломонович Альпер. 1906 года рождения.

С детства был влюблен в кинематограф. Свободно говорил по-немецки. Родным языком наверняка был идиш, хотя родился в Петербурге. Увлекшись стремительно набирающим популярность новым искусством, мечтал сделать в нем головокружительную карьеру. Забегая вперед, скажу, что ему это абсолютно точно удалось осуществить. Однако в семнадцать лет кровь будоражат приключения, и в 1923 году Владимир Альпер нелегально переходит советско-польскую границу, затем еще раз польскую, но уже западную, и таким образом попадает в Германию. Представляешь, какой бардак был в то время на границах? Особенно в Польше. Нереально. В Германии, выдавая себя за шведа Нильсена, окончил Политехнический институт и к тому же вступил в местную компартию. По-прежнему увлекался кинематографом, но уже со стороны кинокамеры. Молодого шведско-немецко-еврейского коммуниста тянула профессия оператора. На одном из закрытых показов фильма «Броненосец “Потемкин”» (закрытых и тайных, так как «Броненосец» Сергея Эйзенштейна был категорически запрещен к прокату во многих странах Западной Европы) заочно «влюбился» в гения режиссуры и очень амбициозно заявил, что будет с Эйзенштейном работать. Может быть, поэтому в 1927 году Нильсен (уже бесспорно Нильсен) вернулся в СССР. Но чтобы окончательно устроить вихрь из своей биографии, женился на итальянке. Амбициозный, очень талантливый и настырный молодой человек осуществил свою мечту, став помощником оператора Эдуарда Тиссэ на фильмах Эйзенштейна и Александрова «Октябрь» и «Старое и новое».

Со всеми своими выкрутасами молодой красавец (действительно, на фотографии очень привлекательный юноша) утомил чекистов, и они сослали неблагонадежный элемент куда-то в Сибирь на три года. Несмотря ни на что, в ссылке писал теоретические статьи об операторской работе в кинематографе. Мало этого, его статьи печатали, и они пользовались большим успехом.

На съемки своего первого фильма Александров, понимая, что оператор Эдуард Тиссэ от Эйзенштейна не уйдет никогда и работать ни с кем другим не будет, приглашает молодого Нильсена, знакомого ему по предыдущим лентам, о которых я только что тебе говорил. Дебют Нильсена произвел настоящий фурор. Мало того что в «Веселых ребятах» проявился зрелый талант оператора, так еще Владимир Нильсен помогал усовершенствовать сценарий, подбирал актеров, выдумывал и ставил трюки. Правда, одновременно ухаживал за Орловой. И вроде все хорошо складывалось, но шарм Александрова перевесил. Или феноменальная интуиция Орловой сыграла решающую роль. Сейчас трудно сказать, как далеко зашли отношения Любови и Владимира. Утесов, сильно обидевшись как на Орлову, так и на Александрова после выхода музыкальной комедии, конечно, что-то говорит по этому поводу, но не будем сплетничать. Я лично уверен, что там ничего не было. Ну не стал бы Александров приглашать после всего Нильсена оператором на его (Александрова) следующий фильм — «Цирк».

На съемках «Цирка» Нильсен превзошел себя. Он впервые в СССР применяет технику «рирпроекции» и так называемой транспарантной съемки. Одновременно помогает Эйзенштейну снимать «Бежин луг» в 1935–1937 годах, преподает в ГИКе (Государственный институт кинематографии). И пишет, пишет научные статьи.

В марте 1937 года Александров снова приглашает Нильсена в качестве соавтора сценария, оператора и даже (!) сорежиссера. Готовится новая музыкальная кинокомедия «Волга-Волга». Орлова в главной роли. Естественно. Ожидать другого невозможно.

Все было бы хорошо, но вечером 8 октября 1937 года в гостиницу «Метрополь» в Москве вошли чекисты. Они проследовали в номер 276, где жил со своей итальянской супругой Идой Пензо бывший немецкий коммунист, известный советский оператор и теоретик кинематографа, преподаватель ГИКа и орденоносец Владимир Нильсен. В этот вечер он был арестован, вскоре судим за шпионаж и 20 января 1938 года расстрелян. Гениальному оператору к этому времени исполнился тридцать один год.

Через три месяца, а именно 24 апреля 1938 года, состоялась премь-ера нового фильма с участием Любови Петровны Орловой «Волга-Волга».

Ну и в завершение — пару слов о балерине Большого театра, актрисе, гражданке Италии и супруге Владимира Нильсена.

Она прожила долгую, насыщенную и трагичную жизнь женщины ХХ века в России.

Когда Владимира сослали в Сибирь, она поехала с любимым человеком и оставалась в ссылке все эти годы. Когда Нильсена арестовали, ее тоже взяли на всякий случай. Приговор — восемь лет лагерей. За что? А просто так. В 1943 году была освобождена и направлена на фронт. Награждена орденом Красной Звезды. В 1945 году вышла замуж за конструктора автомобилей, лауреата государственных премий Бориса Фитермана. В 1950 году его арестовали (еврей и вредитель, хоть и не врач). Заодно и ее тоже осудили. Три года лагерей. Ей. Ему побольше — двадцать пять.

Вышла в конце 1953-го. В 1956 году добилась реабилитации своего первого мужа Владимира Нильсена и освобождения своего второго мужа Бориса Фитермана (определение Военной коллегии Верховного суда СССР).

— Удивительная женщина, — это уже сказал Володя вслух. Странно. А мне показалось, что это подумал я сам. — Стоп. Давай вернемся к дневникам Александрова.

— Согласен. 25 февраля 1938 года читаю запись: «На студии лежат: заявка на фильм, литературный сценарий и режиссерская разработка. Все за двумя подписями. Моей и N. Как я могу не поставить N в титры? А как я могу?»

— N — сто процентов Владимир Нильсен. Просто теперь ГВА пишет его по-другому. Враг народа и расстрелян. Как его еще писать в дневниках? Человека надо шифровать.

— Есть еще латинские заглавные буквы?

— Безусловно. Все исследователи сходятся в одном. Григорий Васильевич — абсолютно системный человек. Еще один пример, который я раскопал. Шумяцкий Борис Захарович. Легендарная личность для советского кинематографа, который он возглавлял в течение восьми лет. Его в дневниках ГВА называл исключительно по фамилии. Чувствовалась во всех фразах о нем дань благодарности и уважения.

— Почему?

— Шумяцкий создал себе такую биографию, что рано или поздно должен был на что-то напороться. Сибирский рабочий из бедной еврейской семьи, революционер, сбежал от преследования царской полиции аж в Аргентину, вернулся в Россию делать революцию. И действительно делал. Партизан, журналист, дипломат, торгпред и полпред в Персии, государственный деятель, естественно, коммунист. В 1930 году возглавил отечественный кинематограф. Это у него возникла идея сделать первый советский мюзикл, и это он выбрал на данный дебют Григория Александрова. Это Шумяцкий познакомил Утесова и Дунаевского с будущим режиссером «Веселых ребят». Это он утвердил Нильсена оператором на этот же фильм. Многие были против голливудского мюзикла в советском кино. Но Шумяцкий настоял и рискнул. Он, обруганный коллегами за попытку «протащить пресловутый Голливуд в советский кинематограф», рискнул еще раз и показал «Веселых ребят» в Кремле Сталину. Известна история: когда после просмотра в гробовой тишине все с придыханием ждали вердикта от вождя, Шумяцкий так сжал до боли руку соседа в просмотровом зале, что тот даже вскрикнул. В это время привставший с кресла Иосиф Виссарионович, улыбаясь в усы, сказал: «Хороший фильм — и посмеялся, и отдохнул. Как будто два месяца в отпуске побывал».

— Да, брошенная фраза вождя стала легендарной. После этого ордена и звания были обеспечены.

— Это был триумф. За те годы, что Шумяцкий возглавлял кинематограф, он много всего сделал. И положительного, и отрицательного. Кроме «Веселых ребят» стали выходить в прокат один за одним шедевры отечественного кино: «Юность Максима», «Путевка в жизнь», «Пышка», «Чапаев», «Тринадцать», «Цирк» и многие другие. Он старался делать многое и для самих кинематографистов. Появился Дом кино — центр притяжения московской интеллигенции, был организован Дом творчества Болшево под Москвой. В планах был жутко дорогой, но очень перспективный проект Киногорода в Крыму. Вместе с тем Шумяцкий по каким-то причинам возненавидел Эйзенштейна и, как следствие этому, не дал тому закончить свой очередной фильм «Бежин луг». Еще больше он преследовал абсолютно гениального режиссера, человека, придумавшего и разобравшего до деталей работу над лентой, без которой немыслим сегодняшний кинематограф, — монтаж, — Льва Кулешова. Он заклеймил в своем публичном выступлении семерых кинематографистов, четверо из которых были в дальнейшем арестованы и расстреляны. В Москве поговаривали, что, когда Шумяцкий ушел с занимаемого поста в кинематографе СССР, рестораны были полны. Все отмечали некое освобождение от царя Бориса.

— Как странно. Кулешов — это супруг великолепной Хохловой? Они, кажется, преподавали у тебя в институте?

— Да, но, когда я поступил в семьдесят втором, я застал только ее. Она была потрясающей дамой. Слушать ее можно было часами. Эпоха двадцатых…

— Везет тебе на встречи с великими. Как-нибудь расскажешь и о ней тоже. Давай пока вернемся к… как его зовут?

— Шумяцкий. Я тебе говорил, что в инициалах зашифрована судьба. Так вот, в дневнике у ГВА 9 января 1938 года есть лишь одна запись. Смотри: «Прочел статью. ВZ — OB. Жаль безумно». Кто-нибудь, кто не в теме, ломал бы голову несколько лет, чтобы расшифровать кажущуюся абракадабру. У тебя есть идеи?

— По-моему, ты сказал, что Шумяцкого звали Борис. Значит, это «B».

— Молодец. Дальше?

— Так, он был, как бы это назвать на сегодняшнем языке, «минист-ром кинематографии», что ли, и от него зависели бюджеты и согласования фильмов, включая, как ты уже говорил, и «Веселых ребят», и «Цирк». Понятно, что Александров относился к нему с почтением. Кроме того, судя по биографии, он намного старше ГВА. Правильно?

— Абсолютно верно. И что из этого следует?

— А то, что Александров обращался к всесильному старшему товарищу по имени-отчеству. Как ты сказал, его отчество? Зиновьевич?

— Захарович. И ты безусловно прав. BZ — Борис Захарович. А что же такое «ОВ»?

— Вот тут я теряюсь. Тоже чьи-нибудь инициалы?

— Совсем нет. Все значительно сложнее. Но не для человека, обожающего шарады. Первое, что надо сделать, — это внимательно посмот-реть на страницу дневника. Что ты видишь?

— Здесь дата 09.01.38 и только что прочитанная нами запись. «Прочел статью…»

— Стоп. Я не поленился и поехал в Ленинскую библиотеку. О Шумяцком могли написать или в «Правде», или в «Советской культуре». Слишком значимая личность для того времени. Плохая статья в «Правде» — приговор. Плохая статья в «Советской культуре» — почти приговор. Я начал с главной газеты страны. И сразу удача. Статья внизу страницы называлась раньше «подвал». Так вот, девятого января опубликован разгромный материал под названием «Что тормозит развитие советского кино». Жуткий анализ ситуации прямо указывал на Бориса Захаровича. Главным тормозом советского кино был безапелляционно объявлен товарищ Шумяцкий. И тут же появляется «BZ» — новация в дневнике для обозначения падения с высот старого большевика.

— Хорошо, хорошо. А «ОВ»? Что с этим делать? Это кто?

— Это никто. Это обозначение приговора.

— Не понял…

— Дело в том, что за всеми сокращениями у Александрова в дневниках стоит чья-то судьба. История жизни, если хочешь. В жизни ГВА, такой долгой, насыщенной и интересной, есть одно главное событие.

— Знакомство с Орловой?

— Нет. Знакомство и супружество с Любовью Петровной, его фильмы, ордена, успех — это лишь производное от одного определяющего события в жизни нашего героя. Ничего бы этого не было без знакомства с Эйзенштейном, поездки по Европе и года жизни в Голливуде. Это там Александров принимает решение снимать советские мюзиклы. Это там он подружился с гениальным Чарли Чаплином.

— И что из этого?

— А ты вспомни годы их поездки. Кстати, я уже говорил: это было самое знаковое и самое интересное путешествие первой половины ХХ века. Она — я имею в виду поездку по США оператора Тиссэ, великого Эйзенштейна и его бывшего ученика Александрова, быстро ставшего соавтором на последующих после «Потемкина» фильмах, — пришлась на годы Великой депрессии. Экономический кризис в Америке имел феноменальные масштабы. Самым распространенным объявлением на дверях торговых улиц городов Америки были в то время два слова: «Out of business» — сокращенно «ОB». По-русски можно перевести как «Закрыто насовсем» или «Банкротство», если хочешь. Наши путешественники видели надпись «ОВ» сотни, тысячи раз по всей стране. Конечно, этот сокращенный вариант, обозначающий финал чего-то, зашел им под кору головного мозга. 9 января 1938 года, после прочтения разгромной статьи о своем шефе, термин «ОВ» всплыл в сознании ГВА. Кроме того, это сокращение я встречал в дневниках еще несколько раз. А однажды наткнулся на фото в нашем же архиве из поездки по Америке. Фотография запечатлела улицу с вереницей магазинов. На всех дверях одна и та же надпись: «ОВ». Классное фото, кстати.

— На сто процентов логично. Ты прав, надо всегда думать о судьбе и перипетиях жизни человека.

— Смотрим дальше. Запись в дневнике 12 января 1938 года, через три дня после выхода статьи в «Правде»: «Звонил BZ. Почти прощался. У него плохое предчувствие».

— Двадцать пять лет лагерей?

— Чуть хуже. Ночью 18 января 1938 года Борис Захарович Шумяцкий был арестован. Шпионаж и контрреволюционная деятельность. 29 июля 1938 года расстрелян. Похоронен, как и его протеже Нильсен, на полигоне «Коммунарка». Реабилитирован в пятидесятых годах.

Так… Надо сделать паузу. Мы почему-то замолчали. Неожиданно накатила непонятная усталость.

— Для меня понятно, что букву «Z» надо искать среди людей с жизненными неприятностями.

— С «жизненными неприятностями»? Ну, это ты загнул. Подумаешь — расстрел. Так, небольшая жизненная неприятность…

— И еще один момент. До того как стать буквой «Z», она могла быть русской буквой «З». Вполне возможно, что это окажется важной деталью. Или не окажется. Поехал домой. После всего услышанного даже ужинать не хочется.

То, что я предполагал, все-таки случилось. С точностью до наоборот. Но случилось.

Привычным жестом достав тома с записками, я начал перелистывать, как всегда, все с самого начала. Многие страницы я знал уже наизусть, и поэтому они проходили перед моим взглядом еще медленнее, чем другие. Просто в быстром перелистывании могла храниться некая опасность под названием «замыленный глаз». Такое бывает, и бывает довольно часто. Зная что-то «от корки до корки», ты уже пропускаешь нужную тебе информацию как невостребованную. Интересно узнать, сколько открытий могли бы сделать ученые, если бы не эффект «замыленного глаза». Но такой статистики я никогда не встречал. Думаю, что ее и нет на самом деле. А жаль. Кто-нибудь найдется и напишет диссертацию на эту тему. «Шнобелевская премия» — весьма престижная штука.

И вот тут, за копошащимися в голове размышлениями, за чашкой дежурного кофе, справа от меня на письменном столе, за удачно молчащим уже как полчаса телефоне, в четвертом томе, просмотренном миллион раз до этого, на шестой странице взгляд зацепился за запис-ку, которая в дальнейшем перевернула в моем сознании весь мирный процесс спокойного и безоблачного издания одного из самых интересных архивов прошлого столетия.

Записка снова была написана почерком Григория Васильевича, но на этот раз не было дрожащего сердечка. Скорее, дрожала рука автора. Да, все характерные буквы были его, но в данном случае они дрожали, а обычно ровные строчки кривились и как-то нервно смеялись надо мной.

«Вы слышали, что произошло с “З”? Ужасно, не правда ли? А ведь я предупреждал. Что же теперь делать? Я попробую выяснить, сами понимаете у кого, все обстоятельства. Может, все еще совсем не так, как представляют и рассказывают…»

Тот же карандаш. Тот же тип бумаги. Уверен, что между предыдущей запиской с упоминанием таинственной «Z» и вот этой прошло не очень большое время. Все стало намного интереснее и одновременно застопорилось.

А что я, собственно, хотел? Чтобы по волшебству все записки сложились в понятный пазл? Но это невозможно. «Миссия невыполнима»? Чушь. И фильм, и мой вопрос. Я всегда докапывался до истины. Да, будет непросто. Ну и что? А кто сказал, что будет просто? Так, надо немного остынуть и с холодной головой завтра или послезавтра продолжить поиски. Поеду в пятницу на дачу. Это же их дача и навсегда останется дачей Орловой и Александрова. Там о них лучше думается. Особенно ночью. Когда Любовь Петровна ходит по своему дому…

…В огне камина часто мелькают ответы на любые вопросы. Однако в этот раз мне, скорее, было необходимо сначала их сформулировать, выстроить в целую и целостную серию непонятностей. И только потом преобразить их в некое подобие ступеней одной загадки, чтобы наконец приступить к поиску. Витиевато? Может быть. Но что делать, если мыслительный процесс понятен мне самому. Это, наверное, главное. Такова система адвоката Добровинского.

Вообще-то ум человека — это всего лишь его способность к анализу. Мои дети, когда были совсем малышами, тоже анализировали некие задачи. Они исходили из своих малышачьих знаний, опыта, чувств, мироощущений и т.д. Чем старше мы становимся, тем наш анализ становится сферичней. Мы, находясь в центре некоего шара, представляющего задачу, видим ее детали со всех сторон. Это и есть ум человека. Способность анализировать. И только. Что же касается начитанности, набора знаний, навыков, интуиции, информативности — это всего лишь вспомогательные инструменты для анализа.

Итак, что мы имеем на сегодняшний день, глядя на огонь в камине? Это вопрос. Ответ: очень странную по сути своей единичную ситуацию в знаменитом архиве. Никаких других столь же запутанных шарад я там не встречал.

Некая персона (мужчина или женщина), находясь в незавидном положении в обществе (скорее всего, в период репрессий 30-х годов), приобретает, согласно градации и шифровке в записках и дневниках ГВА, литеру «Z». Обычно в таком случае Александров, понимая весь трагизм и неизбежность ситуации, прощался с человеком, с которым дружил многие годы. Почему я уверен, что это 30-е годы? Скажу. После войны шифровка латынью в дневниках и записках закончилась. Почему Орлова и Александров изменили шифр — трудно сказать. Но в 40-х годах людей, попавших в «неприятности», в архиве стали именовать совсем по-другому: по профессии, по некой характеристике, понятной только им. Пример? Пожалуйста.

Убитый в Минске замечательный актер и режиссер Соломон Михоэлс, о котором с большой теплотой писал ГВА, стал «колыбельщиком». Это было разгадать совсем легко. В фильме «Цирк», когда зрители на представлении передают друг другу спящего черненького ребенка, ему поют колыбельную. По-русски, по-украински и на идише. Как раз на идише и поет знаменитый Соломон Михоэлс.

Запись в дневнике от 14 января 1948 года, на следующий день после убийства великого актера: «Вчера в Минске не стало моего лучшего колыбельщика. Не верится…» Так и хочется между двумя предложениями поставить еще одно: «Вчера в Минске не стало моего лучшего колыбельщика. НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ? Не верится…»

Таких примеров было несколько.

Почему ушли латинские буквы, я могу только предполагать. По стране гуляло новое веяние — «Космополит безродный». Это было страшное клеймо. Все, что имело хоть какое-то отношение к Западу, выжигалось. На подсознании, даже в своем безумно интимном занятии — ведении дневника, прячась ото всех, Александров убирает латынь из эпистолярного жанра. Чудовищная сила страха способна на многое, и мы часто не отдаем себе отчета в это мгновение, что с нами происходит и на что мы способны.

За год до смерти Сталина был арестован Дуглас, сын Александрова от первого брака. В 1952 году его взяли за антисоветскую деятельность. Какую — никто не знает, не имеет значения, и вообще это вторично. Думаю, что иностранное имя сыграло свою отрицательную роль. Пока Дуглас находился в Бутырке, в дневниках и записках он был срочно переименован в «Васю». Сам Дуглас о том, что ему сменили имя, узнал, только выйдя из тюрьмы. Галина Крылова — Гришина мама — рассказывала об этом у нас дома годы спустя. В эти несколько месяцев после ареста и до смерти Сталина, судя по записям, настроение как у Орловой, так и у Александрова было отвратительнейшее. Они чувствовали, что постепенно подбираются к ним…

Ну и последний пример, чтобы быть точным и уверенным: латинские буквы в 40-х и в начале 50-х годов больше не фигурируют ни в дневниках, ни в записках между Орловой и Александровым. У Любови Петровны была «любовь» — ее личный гинеколог Иосиф Исаакович Фейгель. До ареста по надуманному делу о врачах-вредителях в записках Орловой он именовался как «мой любимый Фейгель». После ареста в дневниках и записках профессор Иосиф Исаакович стал «Птичкой». Дело в том, что «фейгель» с идиша переводится как «маленькая птичка». Думаю, что врач часто шутил по этому поводу с Орловой. Отсюда и новая шифровка. Через полтора месяца после смерти вождя всех народов Александров пишет: «Иду завтра на прием понятно к кому. Буду просить об освобождении Васи и Птички».

Так, хватит. Доказательств более чем достаточно. Буква «Z» и все, что с ней связано, — история 30-х годов.

Ясно одно: дрова в камине внуковской дачи горят и трескаются не зря…

Вопрос, на который у меня пока нет ответа: если «Z» — это человек, судьба которого предрешена, то почему он неожиданно из латинской буквы превращается в русскую «З»? У него что, становится все хорошо в жизни? Тоже нет. Записка недвусмысленно говорит: «Вы слышали, что произошло с “З”? Ужасно». Если мне удастся разобраться в этой шараде, я точно пойму, кто скрывается под «Z» или под «З». Ну а потом можно смело вставлять записку и пояснения к ней и к дневнику в очередной издаваемый мною том «Внуковского архива». Кстати. «З» и «Z» — это все-таки один человек? Или нет?

Пошевелив и разбросав красиво тлеющие угольки, я подбросил дрова и снова втерся в доверие к креслу. Управляемый пожар разрастался, озаряя старую чугунную плиту у дальней стенки камина. На плите в лучах, стремящихся к светлому будущему, были отлиты «Рабочий и колхозница» — шедевр Веры Мухиной, довоенный символ «Мосфильма». Потом лучи убрали, а рабочего с дамой оставили. Лучи, играющие фоном к шедевру Мухиной, очень смахивали на японский военный флаг. Ну просто один к одному. Когда Александрову исполнилось тридцать пять лет и к выпуску фильма «Волга-Волга» умельцы на киностудии отлили уже знаменитому режиссеру чугунную плиту для камина — на память о советских музыкальных комедиях, восхищавших страну. Плита, с лучами и с учетом довоенной доктрины, с годами приобрела антикварное значение. По-моему, очень мило.

Горничная принесла к моему чаю печенье. Никто ее об этом не просил. Уже две недели я не ем мучное и сладкое. Но печенье хорошее. Пришлось съесть и задуматься о все той же, не дающей покоя, шараде еще раз.

У меня есть еще один вопрос, о котором стоит поломать часть адвокатской головы в преддверии других. «З» или «Z» — это вообще мужчина или женщина? Странно, что до этого момента вопрос не приходил мне в голову. Ну, что делать. «Ты мой любимый ТУпик», — когда-то ласково мне говорила мама. А мама всегда права. ТУпик.

Нобелевский лауреат Иван Павлов сказал, что «отдых есть смена деятельности». Не знаю, что думали по этому поводу его собаки, но по самой сути высказанной мысли знаменитый физиолог был безусловно прав.

Посидев в кресле напротив камина, я составил в голове важные вопросы для своего архивного расследования. Теперь надо отдохнуть от сидения, полежав на диване с закрытыми глазами, и постараться найти ответы.

Первый ответ напрашивался сам.

Почти уверен, что «З» — женщина. В минуту опасности (вспомним, что ГВА пишет все-таки латинскую букву «Z») она (теперь уже уверенно могу сказать «она») передает что-то, то ли ценное, то ли секретное, Орловой. Почему Орловой? Есть несколько версий в ответ на этот вопрос.

— Они подруги.

— Они не подруги, но «Z» уверена, что только ЛПО это сохранит.

— Никто не подумает именно у Орловой ЭТО искать.

— ЭТО имеет отношение к Любови Орловой.

Еще одна важная деталь. Между первой запиской, смысл которой сводится к вопросу «почему бы не вернуть?» в подтексте, который явно читается, что держать это дома опасно, и объяснением Орловой, которая приняла логику шифровки через латинские буквы, «Я не могла отказать…», с одной стороны, и «Вы слышали, что случилось с “З”?», с другой стороны, прошло какое-то время.

Какова же смысловая нагрузка прочитанного?

Несколько важных выводов надо сделать немедленно — вот что это значит:

1. Мужчина доверился бы мужчине. Он бы не стал просить женщину что-то сохранить для него.

2. Женщина не просила бы чужого мужа сохранить что-то важное для нее. Шансов на это ничтожно мало.

3. Вывод первый: «З» или «Z» — особа женского пола.

4. Буква «Z» явно указывает на чрезвычайную опасность в момент репрессий второй половины 30-х годов в нашей стране. По Москве гуляет история о том, что заслуженная артистка РСФСР (на тот период времени), абсолютно не испугавшись могущественного вождя, на приеме в Кремле задала самому Сталину вопрос о судьбе своего первого мужа Андрея Берзина, арестованного еще в 1930 году. Правда это или выдумка — сказать сейчас сложно. У нас в архиве нет ни утверждения, ни даже упоминания об этом событии, но слухи о таком разговоре с Иосифом Виссарионовичем упорно ползли по столице. Что доподлинно известно, это то, что несчастного Андрея Берзина неожиданно выпустили из лагеря. Он приехал попрощаться (поблагодарить?) с бывшей женой, провел с ней несколько часов, и они навсегда расстались. Похоже, что разговор с вождем всех народов все-таки состоялся. Нельзя также забывать, что Орлова — звезда номер один в СССР. В эти страшные годы Орловой все или многое разрешено… Кому же довериться, как не ей? Вывод: не имеет значения, «З» — по-друга или знакомая. Она доверяет ЛПО, и похоже, что оказалась права («Как я могла отказать?»).

5. Интересно другое. В этой жуткой обстановке, когда рядом арес-товывают друзей и знакомых, когда везде видятся враги народа, когда публично звучат страшные приговоры, а в глазах каждого второго человека другой ищет стукача и доносчика, Орлова доверяет «Z» и спокойно ЭТО приносит домой. Мало того, она рассказывает и, очевидно, показывает ЭТО мужу. Как же надо было быть уверенной в «Z»? Похоже, что Орлова понимала: «Z» не предаст никогда, ничего не скажет и никому не расскажет. Вывод: «Z/З» полностью доверяет Орловой. Орлова полностью доверяет «Z/З».

6. Когда дама (подруга или не подруга — пока не имеет значения) была в опасности, ей была присвоена литера «Z». Потом опасность прошла, но случилось что-то другое. Ужасное. «Z» больше опасность не грозит, и она становится снова русской «З». Интересная деталь. Александров не пишет Орловой: спросите у «З», что там случилось. Он говорит, что узнает у общих знакомых. Вместе с тем теперь опасность переходит или может перейти на саму Орлову. Почему нельзя спросить у «З», что же произошло такого ужасного? И почему похоже, что ЭТО уже нельзя вернуть? Следующий и, кажется, на сегодня последний вывод: «Z», по всей видимости, не успели арестовать в связи с ее кончиной. Только такое объяснение напрашивается после проведенного анализа. Исходя из всего надуманного на диване — другого не дано. По крайней мере, в этой версии все логично.

7. Все на сегодня? Нет, не все. Будет еще один вывод. Если «З» умерла, как умирают все смертные, просто, скажем, от инфаркта, зачем у кого-то что-то узнавать? Нет никакого смысла. Умерла и умерла. Жалко человека, конечно. Конец истории? Ничего подобного. Что-то зачем-то и у кого-то надо выяснить. Значит, «З» ушла из жизни совсем не простым путем. Только так. Вот теперь действительно ужасно.

8. Вывод из всех выводов. По-моему, я во что-то влез, во что влезать не следовало. Такое чувство поселилось в голове у человека с закрытыми глазами.

Володя все внимательно выслушал. В течение пятнадцати минут в телефоне было слышно легкое покашливание моего друга.

— Если я скажу тебе забыть эту историю и не тратить на нее время, ты же меня не послушаешь?

— Нет, не послушаю.

— И правильно сделаешь. Тогда рассчитывай на мою помощь. Ты бери на себя построение задач, вопросы и, как следствие, аналитику. Я займусь поиском и перепроверкой информации. Ты знаешь, что я могу найти все то, что мало кому под силу. А теперь, прости, пойду спать. У нас завтра сложный день.

Сноска № 3.
Дом в писательском поселке Внуково

Итак, на той самой знаменитой даче, в которой лежал весь архив, поселились арендаторы. Счастливый Гриша Александров — младший договорился о системе оплаты и улетел в Париж.

Не знаю, известна ли была заселившимся французам история дома на улице Лебедева-Кумача, но в любом случае она сама по себе весьма занимательна.

…Прием в Кремле по случаю грандиозного успеха «Веселых ребят». Мало того что весь СССР в восторге, так еще на кинофестивале в Венеции лента получает первую премию. Это триумф.

Восторг властей выражается в подарках, регалиях и государственных наградах.

Исполнительнице главной роли Любови Орловой присваивается звание заслуженной артистки РСФСР. Это признание.

Композитор Исаак Дунаевский купается в лучах славы и получает несметное количество заказов на музыкальные произведения. Гению официально разрешено много зарабатывать в СССР. Звания и ордена начнут сыпаться на него через год.

Режиссер фильма Григорий Александров награждается орденом Красной Звезды. Весьма почетно. На всех афишах, как это было принято в те годы, теперь пишется «Орденоносец Г.В. Александров».

Исполнитель главной мужской роли, автор идеи и соавтор сценария, любимец публики Леонид Утесов награждается… фотоаппаратом. Чьи-то козни? Наверняка. А зачем главному одесситу страны надо было всем говорить, ехидничая, что «волшебная сила эрекции омолаживает исполнительницу главной роли почти в два раза»? Ну и что, что Орловой тридцать один год, а по сценарию героине должно быть семнадцать? Сыграла ведь прекрасно.

Правда, годы спустя, когда вышел фильм ГВА «Русский сувенир», где Орлова сыграла двадцатилетнюю девушку в пятьдесят восемь лет, Утесов в Доме кино, ухмыляясь, заметил: «А выходит, я ошибался — омолаживает почти в три…»

Однако вернемся к первой совместной ленте наших героев.

На приеме улыбающийся и довольный Сталин поздравляет создателей музыкальной комедии. Александров сообщает вождю, что они с Любовью Петровной теперь пара. Сталин готов к свадебному подарку таким прелестным советским людям. Чем бы партия могла порадовать передовиков?

И тут Григорий Васильевич, не боясь и не стесняясь, говорит: «Товарищ Сталин, у меня есть одна идея. Мы бы с товарищем Орловой построили где-нибудь в Подмосковье дачу, на которую приглашали бы прогрессивных людей искусства со всего мира. Пусть товарищи из-за рубежа видят, как живут простые советские кинематографисты. Вот в поездке по Западной Европе, США и Мексике мы с коллегами познакомились с очень близкими по духу к нам, к советским людям, товарищами. Я, например, подружился с Чарли Чаплином. Он мечтает посетить нашу страну. Мы с Сергеем Михайловичем Эйзенштейном жили у него на даче».

«Отличная идея, товарищ Александров. Давайте позовем нашего всесоюзного старосту — товарища Калинина. Он же у нас на хозяйстве».

«Товарищ Калинин, есть ли у нас недалеко от Москвы свободные участки в дачных поселках для наших уважаемых кинематографистов? Подберите, пожалуйста, товарищам что-нибудь хорошее».

«Конечно, есть, товарищ Сталин. Я как раз и хотел предложить Любови Петровне и Григорию Васильевичу территорию в писательском поселке Внуково, который граничит с другим писательским поселком Переделкино. Там есть еще несколько свободных участков под застройку. Лесной массив. Прекрасный воздух. Одного гектара хватит?»

«Отлично, товарищ Калинин. Дайте, пожалуйста, распоряжение оформить надлежащие документы».

«Завтра же лично займусь, товарищ Сталин. Разрешите уточнить одну деталь. Там в углу стоит грустный товарищ Утесов. Основные участники и создатели фильма “Веселые ребята” получили государственные награды и звания. А товарищ Утесов почему-то только фотоаппарат. Может, и ему дадим гектар земли, Иосиф Виссарионович?»

«Еще одна хорошая идея, товарищ Калинин. И ему дайте такой же участок по соседству».

Вот таким образом в писательском поселке Внуково и появились на соседних участках, разделенных высоким забором, двое соседей: Леонид Осипович Утесов с супругой Еленой Иосифовной Гольдин и Григорий Васильевич Александров с Любовью Петровной Орловой.

После съемок «Веселых ребят» и так натянутые отношения вообще закончились. Орлова не простила Утесову то, что он был против тридцатилетней актрисы на роль семнадцатилетней Анюты. Через много лет он первым из артистов эстрады получит звание народного артиста СССР, а пока это большая обида. Утесову действительно принадлежала идея создания фильма. В подтверждение этого следует сказать, что задолго до съемок у него был сценический номер с персонажем, носящим то же имя (Потехин), что и герой фильма. К тому же это Утесов познакомил Александрова с великим Дунаевским. Не забудем, что задолго до создания фильма Утесов уже пел публике Москвы и Ленинграда песни, в дальнейшем вошедшие в постановку Александрова. И, в конце концов, это была лично его идея музыкальной комедии «Веселые ребята». Это он был исполнителем главной роли, а его оркестр и все, что с ним, с оркестром, происходило в картине, было не менее важно для комедии, чем оба героя. Сделав все эти выводы, после триумфального выхода фильма Утесов решил, что фотоаппарат вместо ордена или звания — это козни будущих соседей через забор.

В результате всего произошедшего обе обиженные стороны больше никогда не общались. Обе пары стали простыми советскими Монтекки и Капулетти. Просто вместо Вероны местом молчаливой вражды и презрения стало Внуково.

Впрочем, Сталина ослушаться никто бы не посмел, отказываться от такого подарка вождя тем более, и поэтому теперь надо было строить дома. Естественно, одессит Утесов построил свой в виде шикарного особняка, такого, какие он видел и знал в родном городе. «Ах, Одесса — жемчужина у моря».

Александров же строил свое гнездо по образу и подобию виллы своего друга Чарли Чаплина.

Большие окна, камин, нависающая терраса, домик для прислуги, мебель ар-деко. Ему можно было все, ну или почти все. Вождь разрешил… или, точнее, позволил.

Дачку так и построили. Современникам трудно представить, что наличие камина представлялось соответствующим товарищам как некое тлетворное влияние буржуазной идеологии. В доме могла быть русская печь, это да. А камин? За это могли и наказать.

Но только не Орлову и Александрова. Ванная с огромным окном в сад. Подвесная терраса, на которой была сделана знаменитая фотография нашей звездной пары для американского журнала Life, спальня для мадам, спальня для хозяина, изысканная мебель и… минимальное количество гостей. То есть практически никого. Это их закрытый мир. Точка.

На дачу был перевезен весь архив. С годами он только разрастался и хорошел, как старое вино. Заканчивающиеся тетради дневников находили свое место на полках в кабинете ГВА.

Скорее всего, чтобы не было излишних разговоров, сплетен и перемывания костей, туда практически не пускали и рабочих. Дача никогда по-настоящему не ремонтировалась. Ее эксплуатировали по-разному. Бережно и с любовью — первые хозяева. Небрежно — наследник. Ужасающим образом — арендаторы. Мне же она досталась в состоянии разрухи. На меня легли семь лет реставрации по чертежам и записям в дневниках. Зато теперь я ношу гордое звание смотрителя, гида, охранника и хранителя музея.

(Продолжение следует.)


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".