Антонина, соседка с первого этажа, всегда умела испортить настроение одной фразой. Она стояла в проёме своей двери, подпирая косяк плечом, обтянутым выцветшим халатом, и смотрела на Валентину с той липкой смесью жалости и любопытства, которую Валентина ненавидела больше всего на свете.
— Валь, он опять там, — сообщила Антонина, понизив голос до заговорщического шёпота. — Целый час уже торчит у третьей лавочки. Ветер такой пронизывающий, а он стоит, как приклеенный. Может, выйдешь?
Валентина, уже поставившая ногу в изящном сапожке на первую ступеньку лестницы, даже не сбилась с ровного ритма. Она аккуратно поправила шелковый шарф и ответила ледяным, давно отработанным тоном:
— Я видела. Пусть стоит. Хоть до ночи, хоть до второго пришествия. Мне какое дело?
Антонина тяжело вздохнула, покачав головой:
— Ой, Валька… Каменная ты баба. Двадцать лет прошло, а ты всё, как ежа проглотила. Отпустила бы мужика.
— Двадцать три, — чётко поправила Валентина. Она даже не обернулась. — Двадцать три года, два месяца и четыре дня. Не округляй, Тоня. В моей жизни мелочей не бывает.
Сердце билось ровно. Руки не дрожали, когда она вставляла ключ в замочную скважину. За эти долгие годы она выдрессировала себя так, что ледяное равнодушие стало её второй кожей. Это превратилось в рутину, вроде чистки зубов по утрам — необходимая гигиена для души. Если позволить себе эмоции, вся эта многолетняя конструкция могла бы дать трещину.
***
Михаил, её бывший муж, начал появляться у дома три месяца назад. Сначала это были случайные проходы мимо. Потом он стал задерживаться. Садился на дальнюю скамейку, смотрел на окна. Валентина заметила его сразу, но ни разу не подала виду. Выходя из подъезда, она смотрела сквозь него, как сквозь стекло.
Она давно потратила все эмоции на месть. Валентина вспомнила, как семь лет назад «случайно» передала руководству Михаила информацию о его левых подработках на служебном оборудовании. Его лишили годовой премии. А потом она нашептала его новой пассии Светлане о его «проблемах с верностью». Светлана ушла. Валентина умела ждать и жалить точно в цель, разрушая его жизнь.
***
Всё случилось в феврале. Того самого года, который разделил её жизнь на «до» и «после». Это был обычный вторник. На плите уютно булькал борщ. Валентина стояла на кухне с половником в руке, когда Михаил тихо вошёл в квартиру.
— Я ухожу, Валь, — сказал он. Голос его был тусклым, а сам он выглядел странно серым.
Валентина не сразу поняла смысл слов.
— Вещи я собрал. Они в коридоре, — добавил он невнятно.
Половник звякнул о край кастрюли. В прихожей действительно стояли две объемные сумки. Это совершенно не укладывалось в голове. У них ведь всё было «нормально», всё «как у людей».
— Ты шутишь? — спросила она, чувствуя подступающий страх. — У тебя кто-то есть?
— Нет никого, — он страдальчески поморщился. — Прости. Я просто больше не могу. Не могу, понимаешь?
— Что ты не можешь? Жить со мной? Я плохая хозяйка? — её голос сорвался.
Михаил посмотрел на неё с тяжелой тоской:
— Ты понимаешь, что я чувствую?
— При чём тут твои чувства?! — искренне закричала Валентина. — У нас семья! Семья — это обязательства!
В тот же вечер он растворился в февральской метели. Валентина расценила это, как подлое предательство: её использовали десять лет, а потом просто выбросили. Она решила, что не оставит это безнаказанным.
Так родилась холодная мстительница. Валентина запретила себе страдать и начала партизанскую войну. Годами она изучала его жизнь. Узнавала, где он снимает жилье, и звонила арендодателям с выдуманными жалобами на «пьянство жильца». Писала длинные анонимки в налоговую, когда он попытался открыть своё маленькое дело по ремонту. Она знала каждый его шаг. Она даже догадывалась, что он думает.
Каждая его неудача приносила ей глубокое удовлетворение. Она с упоением наблюдала за его жизненными крахами. Михаил женился, развёлся, сошелся со Светланой и снова остался у разбитого корыта. Валентина торжествовала — значит, дело было не в ней, это он был бракованным. При этом свою личную жизнь она так и не устроила, сделав тотальный контроль за бывшим мужем главным хобби и единственным смыслом пустого существования.
***
Валентина стояла у окна, спрятавшись за плотным тюлем, и привычно наблюдала за двором. Михаил снова сидел на своей лавочке. Но сегодня что-то в его позе заставило её присмотреться внимательнее.
Он вовсе не готовил козни. Он просто сидел. Валентина вдруг увидела в нём не коварного предателя, а осунувшегося старика, хотя ему едва исполнилось пятьдесят пять. Движения его были неестественно медленными. Вот он попытался достать платок — рука двигалась тяжелыми рывками, словно преодолевая толщу воды.
Михаил начал медленно вставать. Он оперся о спинку скамейки, качнулся, сделал один неуверенный шаг... и вдруг, словно подкошенный невидимой косой, рухнул на асфальт. Неловко, тяжело, даже не успев выставить вперед руки для защиты.
Валентина судорожно ахнула. Во дворе к нему уже бежали люди. Они подняли его, кто-то достал телефон, вызывая скорую помощь.
— Не моё дело, — упрямо буркнула Валентина себе под нос, резко отходя от окна. — Есть кому помочь.
Но к вечеру броня, которую она полировала десятилетиями, дала глубокую трещину. Она не могла найти себе места в пустой квартире. В девять вечера она не выдержала, схватила телефон и набрала номер Тамары — своей единственной подруги.
— Тома, тут такое дело… Мишка сегодня у подъезда упал. Пьяный, что ли? — спросила она.
В трубке повисла долгая, давящая тишина.
— Валя… У него прогрессирующая болезнь Паркинсона, — тихо, но очень жестко ответила Тамара. — Уже давно. Он плохо ходит, руки трясутся. Он ведь к тебе приходил все эти месяцы. Хотел сказать, попрощаться. Но ты же королева, ты же мимо проходишь.
Валентина молча положила трубку. В квартире стало оглушительно тихо.
Всю ночь она просидела перед экраном ноутбука, читая страшные медицинские статьи. «Первые немоторные признаки болезни могут появиться за годы до тремора… Апатия, тяжелая депрессия, потеря интереса к жизни, хроническая усталость. Человек сам не понимает, что с ним происходит».
Прозрение накрыло её ледяной, безжалостной волной. Она вспомнила тот февраль. Выпавшую из его рук чашку. Его потухший взгляд и фразу: «Я не могу, Валя». Он не предавал её. Его уже тогда пожирала болезнь, отнимая волю и радость. Утром Валентина впервые за долгие двадцать три года горько расплакалась
***
Через три дня мужчина вновь появился на лавочке. Валя вышла из подъезда. Михаил сидел на своём месте. Рядом с ним стояла черная трость, которую Валентина раньше в упор не желала замечать.
Она подошла и решительно опустилась рядом. Михаил вздрогнул всем телом. Он попытался суетливо встать, опираясь на дрожащие руки.
— Сиди, — тихо, но очень твердо сказала она, останавливая его жестом.
Три бесконечные минуты длилось вязкое молчание. Валентина посмотрела на его трясущиеся пальцы и задала самый трудный вопрос:
— Почему не сказал тогда? Двадцать три года назад. Почему просто сбежал?
Михаил медленно повернул к ней лицо, похожее на застывшую маску.
— Я сам не знал, Валя, — ответил он. Речь его была тихой и слегка смазанной. — Я злился на всё вокруг, думал, что схожу с ума или смертельно устал от жизни. Мне казалось, я тяну тебя на дно. Диагноз мне поставили только через восемь тяжелых лет.
— А сейчас? Почему ты молчал эти три месяца у подъезда?
Михаил криво, одним уголком губ, усмехнулся:
— Я пытался подойти. Раз двадцать пытался. Но ты мастерски делала вид, что меня нет в природе. Я решил, что так будет правильно — мы же чужие люди. Зачем вешать на тебя свои проблемы?
Валентина закрыла лицо ладонями и надрывно рассмеялась:
— Двадцать три года… Господи, двадцать три года я методично портила жизнь чужому, больному человеку.
— Я знаю о твоих делах, — спокойно ответил Михаил. — Тамара рассказала. Но я считал, что заслужил всё это. Я ведь сбежал тогда, как трус.
— Прекрати! — Валентина резко опустила руки. — Прекрати брать вину за мой собственный выбор. Я сама выбрала мстить. Я упивалась этим годами.
Михаил тяжело вздохнул, глядя на свои колени:
— Я пришел попрощаться, Валь. Пока ещё могу сам ходить. Я хотел сказать, что ты всегда заслуживала гораздо лучшего.
— А в итоге, — горько резюмировала она, — я потеряла саму себя в этой вражде.
Валентина резко поднялась со скамейки. Решение созрело мгновенно, разрубая узлы старых сомнений.
— Пойдём ко мне, — скомандовала она тоном, не терпящим никаких возражений. — Чай пить. У меня торт есть.
Михаил поднял на неё абсолютно растерянный взгляд:
— Валя… Ты уверена? Зачем тебе всё это?
— Нет, не уверена, — честно ответила она. — Но двадцать три года я была абсолютно уверена в своей правоте, и это привело меня к пустой жизни. Так что пошли.
Они шли к подъезду мучительно медленно. Михаил неловко опирался на свою трость. Валентина, забыв о своей гордости, бережно поддерживала его под локоть, физически ощущая через ткань куртки его слабость.
В кабине лифта повисла густая тишина.
— Что дальше, Валь? — тихо спросил Михаил.
— Может, просто поговорим. У меня накопились вопросы про то, чего я тогда, в молодости, совершенно не поняла, — ответила она.
Квартира встретила их идеальной, почти стерильной чистотой. Валентина прошла на кухню и поставила чайник. Её руки мелко дрожали от нахлынувшего волнения. Она достала чашки и произнесла вслух главное осознание:
— Я всегда думала, что это ты украл мою счастливую жизнь, Миша. А теперь ясно понимаю, что украла её сама. Я так и осталась стоять в том далеком феврале. Я никуда не двигалась, только кидала камни тебе в спину.
Она поставила перед ним дымящуюся чашку. Михаил потянулся к ней обеими руками, изо всех сил стараясь унять предательский тремор, но не удержал равновесия. Горячая жидкость вылилась на стол, заливая белоснежную скатерть.
Он мгновенно сжался, виновато опуская голову:
— Прости… Руки совсем не слушаются. Я всё испортил.
В прошлой жизни она бы взорвалась от гнева. Но сейчас Валентина молча взяла бумажные салфетки и мягко, без малейшей тени раздражения, промокнула лужу. В этом простом, обыденном жесте прощения было больше искренности, чем в тысяче красивых слов.
***
Они просидели на маленькой кухне до самой темноты.
— Знаешь, чего я на самом деле боялась все эти годы? — тихо призналась Валентина. — Я боялась простить тебя. Мне казалось, что если вместе со злостью уйдет ненависть, то исчезнет и весь смысл моей жизни. Но вышло иначе — внутри просто освободилось много места.
— Место для чего? — внимательно спросил он.
— Для настоящей жизни, Миш.
Они вспоминали прошлое без упрёков, без боли и без претензий. Обсуждали то светлое, что могло бы быть между ними, если бы они научились понимать друг друга вовремя. Это был разговор двух людей, чудом выживших после долгой войны с призраками.
Михаил посмотрел на настенные часы.
— Мне пора уходить, Валь. Меня сиделка ждёт, уколы по расписанию.
Валентина кивнула, помогая ему медленно надеть куртку в прихожей. Неожиданно для самой себя она попросила:
— Приходи ещё, если захочешь. Дверь теперь всегда открыта.
— Приду, — твердо пообещал он. — Обязательно приду.
У самой двери, когда он уже взялся за ручку, Валентина сделала шаг вперед и неуклюже, очень осторожно обняла своего бывшего мужа. Он пах лекарствами и неизбежной старостью, но сейчас это был самый близкий ей человек. Звучали самые важные слова.
— Прости меня, Мишка, — жарко прошептала она ему в плечо. — За всё прости.
— И ты меня прости, Валюш, — так же тихо ответил Михаил, ласково коснувшись её напряженной спины.
Он медленно вышел на лестничную клетку. Дверь тихо закрылась, мягко щелкнул замок.
Валентина прислонилась спиной к холодному металлу двери, закрыла глаза и медленно, без сил осела на пол. Она обхватила колени руками и начала плакать. Слёзы текли по её щекам безудержными ручьями.
Двадцать три долгих года её строгой, добровольной тюрьмы, выстроенной собственными руками из обид и ненависти, подошли к концу. Впереди была неизвестность, но теперь она выбрала её осознанно.
Конец.