Дверь распахнулась в восемь утра. Я стояла с зубной щёткой во рту, когда сестра втолкнула в прихожую четырёх детей — от трёх до восьми лет — и два чемодана.
— Неделька всего, — выдохнула она, уже пятясь к лестнице. — Ты же дома, фрилансер. И потом... тебе тридцать два, Лен. Пора попрактиковаться.
Я сплюнула пасту в ладонь.
— Погоди, какая практика?
Но Ритка уже сбегала вниз, а за ней — её муж с виноватой улыбкой. Мотор внизу взревел. Я смотрела на четыре пары глаз, устремлённых на меня. Младшая, Маша, держала плюшевого зайца за уши. Старший, Кирилл, сжимал телефон, как спасательный круг.
— А где мама? — спросила средняя девочка, кажется, Соня.
— Улетела, — сказала я. — К морю.
Зайца уронили на пол. Он упал мордой в мои тапки.
***
К обеду я поняла, что у меня нет ничего детского. Ни каш, ни сосисок, ни мультиков в подписках. В холодильнике — греческий йогурт, руккола и бутылка просекко. В шкафу — кофе и макароны. Дети смотрели на меня так, будто я инопланетянка.
— Тётя Лена, — осторожно начал Кирилл, — а у тебя есть хоть что-нибудь нормальное?
— Например?
— Ну... наггетсы. Или пельмени.
Я заказала доставку из супермаркета на три тысячи рублей. Пока ждали, дети расселись на диване и молчали. Маша сопела носом. Соня листала книгу вверх ногами. Третий ребёнок — мальчик лет пяти, имя я забыла — ковырял дырку в обивке.
— Стоп, — сказала я. — Как тебя зовут?
— Артём.
— Артём, не ковыряй диван.
Он посмотрел на меня, потом на дырку, потом снова на меня. И продолжил ковырять.
***
Вечером я позвонила Ритке. Она не взяла трубку. Написала: «Всё хорошо, отдыхаем. Не волнуйся, они послушные». Я посмотрела на кухню: пол в муке, Маша ревела, потому что Артём отобрал у неё ложку, Соня пыталась включить плиту.
Послушные.
Я выключила конфорку, вытерла пол, развела детей по углам. Потом налила себе просекко — единственное, что осталось от прежней жизни.
— Тётя Лена пьёт вино, — констатировал Кирилл.
— Тётя Лена пьёт воду, — соврала я и вылила просекко в раковину.
***
На третий день я перестала понимать, как люди вообще заводят детей. Я не спала. Я не работала. Я не помнила, когда последний раз была одна в туалете. Маша требовала, чтобы я сидела рядом, пока она засыпает. Артём просыпался в два ночи и орал, что под кроватью монстр. Соня мочилась в постель и плакала от стыда. Кирилл молчал, но в его глазах читалось: «Мама меня бросила».
Я тоже так думала.
На четвёртый день позвонила мама. Моя, не Риткина.
— Как дела? — спросила она бодро.
— Отлично, — сказала я. — Я схожу с ума.
— Ритка всегда так. Помнишь, как она оставила тебя со мной на всё лето, когда уехала с первым мужем в Турцию? Тебе было четырнадцать.
Я не помнила. Или не хотела помнить.
— Мам, при чём тут я? Мне тридцать два. У меня нет детей. Я не обязана...
— Она думает, ты хочешь, — перебила мама. — Ритка всегда думает, что все хотят того же, что и она. Когда-то она хотела замуж — и решила, что ты тоже. Потом детей — и снова ты. Она не со зла. Она просто не умеет иначе.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Внизу Кирилл гонял мяч во дворе. Один. Остальные дети играли группой, он стоял в стороне.
***
На пятый день я спросила его:
— Почему ты не играешь с ними?
Он пожал плечами.
— Не хочу.
— Или не умеешь?
Он посмотрел на меня. Взгляд взрослый, настороженный.
— Мама говорит, я странный.
Я присела рядом. Трава была мокрая, джинсы сразу промокли.
— Знаешь, что я думаю? — сказала я. — Странные — это те, кто интересный. А обычные — это скучно.
Он хмыкнул.
— Ты просто так говоришь.
— Нет. Я странная. Мне тридцать два, у меня нет детей, и я не хочу их. Все говорят, что это ненормально.
Он помолчал.
— А мне восемь, и я не люблю футбол. Мама злится.
Мы посидели ещё немного. Потом он спросил:
— Тётя Лен, а ты правда не хочешь детей?
— Правда.
— А почему тогда с нами сидишь?
Я не знала, что ответить.
***
На шестой день приехала Ритка. Загорелая, в новом платье, с огромной сумкой сувениров. Дети кинулись к ней, Маша повисла на шее, Артём вцепился в ногу. Соня плакала от счастья. Только Кирилл стоял в стороне.
— Ну что, — Ритка обняла меня, — справилась?
Я кивнула. У меня не было сил говорить.
— Видишь, — она улыбнулась, — ничего страшного. А ты боялась. Теперь понимаешь, как это — быть мамой?
Я посмотрела на неё. На её счастливое лицо, на детей, которые липли к ней, как репейник. На Кирилла, который смотрел в пол.
— Да, — сказала я. — Понимаю.
Она засмеялась.
— Ну вот и отлично. Значит, в следующий раз не откажешься?
Я не ответила. Ритка забрала детей, чемоданы, зайца. В квартире стало тихо. Я прошла в комнату, легла на кровать и закрыла глаза.
Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла — он, оказывается, записал мой номер.
«Спасибо, что не сказала маме про странных. Ты классная».
Я улыбнулась. Потом заплакала — не знаю почему. Может, от усталости. Может, от того, что поняла: Ритка никогда не спросит, хочу ли я на самом деле. Она просто будет звонить, просить, уговаривать. Потому что для неё это норма. Для неё материнство — единственный смысл, и она искренне не понимает, как можно иначе.
А я поняла другое. Я не хочу детей. Не сейчас, может, не никогда. И это нормально. Но если когда-нибудь захочу — то не потому, что «пора», не потому, что «надо практиковаться». А потому, что буду готова. По-настоящему.
Через неделю Ритка снова написала. «Лен, нам бы на выходные смотаться. Ты же не занята?»
Я набрала ответ. Стёрла. Набрала снова.
«Занята. Извини».
Она прислала грустный смайлик. Потом ещё один. Потом: «Ну ты же сестра».
Я выключила телефон.
На столе лежал рисунок — Кирилл оставил перед отъездом. Два человечка, один большой, один маленький. Подпись корявыми буквами: «Странные — это интересно».
Я повесила его на холодильник.