Вот ведь какая штука. Владимир Высоцкий, которого обожала вся страна, при жизни называл «мамой» чужую женщину, армянку из Баку по имени Евгения Лихалатова.
Родная мать, Нина Максимовна, та, что носила его под сердцем и тащила через эвакуацию, осталась где-то в стороне. Так, во всяком случае, принято считать, но правда, как водится, намного сложнее.
В 1970 году Высоцкий приехал в Ереван и на одном из застолий произнёс тост, который потом будут цитировать десятилетиями.
«Мне в этом смысле здорово повезло. Вторая жена отца для меня вторая мама, а ведь она армянка».
Сказано было с нежностью, при свидетелях, и тут уж не поспоришь, а что чувствовала в это время настоящая мать, которая жила в московских Черёмушках и растила его внуков?
Но чтобы понять, как так вышло, что мальчика забрали у родной матери и передали чужой женщине, придётся вернуться на тридцать лет назад в послевоенную Москву, в коммуналку на Первой Мещанской, где молодая переводчица Нина Серёгина ещё не подозревала, что скоро потеряет сына.
Нина Максимовна Серёгина, будущая мать Высоцкого, к своим двадцати годам уже знала, что такое одиночество. Родители умерли рано, младшего брата она поднимала сама.
В 1932 году она окончила Московский областной комбинат иностранных языков, немецкое отделение, получила диплом референта-переводчика и устроилась в «Интурист».
Красавицей её не называли, но девушка была серьёзная и с характером. Жила в комнатке коммунальной квартиры на Первой Мещанской (бывшие номера гостиницы «Наталис», потолки за три метра, общая кухня с дровяной плитой, «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная», как напишет потом её сын в знаменитой «Балладе о детстве»).
В 1935 году брат Володя Серёгин привёл в гости однокурсника. Семён Высоцкий, студент политехникума связи, приехал из Киева и обладал тем южным шармом, который действует на женщин безотказно.
Он пел песни Вертинского и Лещенко, аккомпанируя себе на фортепиано. Нина не устояла, и вскоре они поженились. Потом уехали в Новосибирск по распределению мужа, но совместная жизнь не задалась, и в июне 1937-го Нина вернулась в Москву одна в положении.
Мальчик родился 25 января 1938 года, в роддоме на 3-й Мещанской. Весил он четыре килограмма, был рыжеватый, с синими глазами. Имя выбрали Владимир (так звали и деда по отцу, да и Ленин, чего уж).
Читатель наверняка знает эту дату. Но вряд ли знает, что первые три года жизни будущий кумир провёл с матерью в полном мире и согласии, а потом началась война.
В июле 1941-го Нина Максимовна с трёхлетним Володей погрузилась в товарный вагон. Шесть суток тряски, деревня Воронцовка в пятнадцати километрах от Бузулука, Оренбургская область.
Маленького Володю определили в детский сад, располагавшийся в бывшем клубе. Мать работала на местном спиртзаводе приёмщиком сырья. Жили порознь, виделись по выходным.
Первая зима выдалась чудовищной, столбик термометра опускался до пятидесяти градусов ниже нуля. Два года в таких условиях.
Летом 1943-го вернулись в Москву, но Семён Владимирович на Первую Мещанскую не вернулся. Ещё в 1942 году он встретил Евгению Лихалатову, и в коммуналку к прежней жене возвращаться не собирался.
Супруги развелись, и Нина осталась одна с пятилетним сыном. Горечь, которую она носила в себе, никому не показывала. Брат Володя Серёгин погиб в первые дни войны в Литве, сестра Надежда умерла от туберкулёза. Из всей семьи Нина Максимовна осталась, по сути, одна.
Вот тут-то и случилась та судьбоносная ошибка.
Через пару лет Нина Максимовна вышла замуж вторично. Георгий Михайлович Бартош, преподаватель английского, поначалу казался приличным человеком. Правда только по началу.
Бартош пил и в пьяном виде становился агрессивен. Семилетний Володя его боялся. Мать допоздна задерживалась на работе (иногда до глубокой ночи), тетради сына почти не проверяла, мальчик рос, по сути, во дворе. Писал небрежно, ставил кляксы. Соседи по коммуналке помогали чем могли.
Семён Владимирович, к тому времени уже офицер и муж Евгении Лихалатовой, терпел ровно столько, сколько позволяла совесть, а потом подал в суд, и суд в 1946 году решил, что мальчик будет жить с отцом.
Добавлю от себя, что по меркам сегодняшнего дня история выглядит дико. Забрать ребёнка у матери и отдать мачехе? Но тогда, в послевоенной Москве, это не было редкостью. Отец на службе, при жилплощади и при новой жене. Мать с пьющим мужем в коммуналке.
Суд рассудил формально.
А что творилось в душе у Нины Максимовны, когда в январе 1947 года восьмилетний Володя уехал с отцом в Германию, в город Эберсвальде, к чужой женщине, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Она об этом не рассказывала ни тогда, ни потом.
Про Евгению Степановну Лихалатову, она же Мартиросова, нужно сказать отдельно.
Читатель, возможно, представляет себе злую мачеху из сказки, но реальность оказалась ровно наоборот.
Евгения родилась в Баку в 1918 году в армянской семье. Во время погромов бабушка увезла её в Астрахань. Отец остался и умер от сыпного тифа. В шестнадцать лет Евгения вышла за лётчика Сергея Акопова, который погиб в 1941 году при налёте на Берлин.
Второй муж, инженер Лихалатов, тоже погиб, в командировке. Фамилию второго мужа Евгения сохранила до конца. Дважды вдова к двадцати пяти годам, бездетная, и, по воспоминаниям современников, удивительно красивая.
С Семёном Высоцким она познакомилась в 1942-м, полюбили друг друга, поженились в самом конце 1946-го. И когда в январе 1947 года в их доме появился худенький мальчик с внимательными глазами, Евгения приняла его как родного.
«Они с первых дней нашли общий язык, полюбили друг друга, чему я был рад»,- писал Семён Владимирович в мемуарах «Таким был наш сын».
Отец сутками пропадал на службе, и воспитанием Володи почти целиком занималась мачеха. Мальчику загорелось заиметь «костюм, как у папы» и обязательно сапоги хромовые с тупым носком.
Евгения Степановна не отказала, а потом пошла на хитрость с музыкой. Как вспоминал Семён Владимирович, «сама стала учиться, вызвала Володю как бы на соревнование».
Мальчик клюнул и два года прилежно играл на пианино.
Но вот какая деталь. Двоюродная сестра Высоцкого, писательница Ирэна Алексеевна Высоцкая, в книге «Мой брат Высоцкий. У истоков» утверждала, что бард никогда не называл мачеху мамой, а этот слух позже пустил отец.
И в письмах, которые Володя из Германии отправлял родной матери, он писал «тётя Женечка», а не «мама Женя».
Кому тут верить? Мальчик любил обеих женщин, только по-разному. Одна дала ему жизнь и тащила через эвакуацию, другая научила музыке и поверила в его талант.
Не скрою от читателя, что именно мачеха (а не родная мать и не отец!) встала на защиту Володи, когда он объявил, что бросает инженерное дело и пойдёт в актёры. Оба родителя были категорически против. Евгения Степановна настояла.
А Нина Максимовна всё это время ждала и дождалась.
Весной 1955 года семнадцатилетний Володя вернулся к матери. Он поселился на проспекте Мира (бывшая Первая Мещанская, старый дом снесли и в 1956-м построили на его месте новый). Потом вместе переехали в Черёмушки, на улицу Телевидения.
Восемь лет прожили бок о бок, и это были, пожалуй, лучшие годы их отношений.
Именно матери Высоцкий первой представил свою вторую жену. В интервью журналисту Валерию Перевозчикову Нина Максимовна вспоминала, как сын привёл Абрамову.
«Мамочка, познакомься, это Люся Абрамова, и посмотри, какая она красивая…»
В декабре 1962-го родился внук Аркадий, в августе 1964-го появился Никита. Нина Максимовна стала бабушкой и нянчила обоих мальчиков.
Шли годы. Началась Таганка, пошли песни и гастроли, бешеная популярность. В 1975-м Высоцкий получил трёхкомнатную квартиру в кооперативном доме на Малой Грузинской, 28, квартира 30, восьмой этаж. Сто пятнадцать квадратных метров (он потом мрачно назовёт её «трёхкомнатной камерой»).
Нина Максимовна бывала там часто. Видела славу сына и гастроли, но видела и болезнь, зависимости, о которых тогда молчали.
А потом наступил вечер 24 июля 1980 года.
В квартире на Малой Грузинской Высоцкому стало плохо. Нина Максимовна была рядом. По воспоминаниям близких, в тот вечер он произнёс: «Я сегодня умру…» Кому именно были адресованы эти слова, свидетели вспоминают по-разному.
Но мать была в квартире и слышала всё.
Не Марине Влади, которая была в Париже, не «маме Жене», а родной матери, у которой его забрали через суд тридцать три года назад.
Под утро 25 июля всё было кончено. Ему было сорок два года.
Нине Максимовне на тот момент было шестьдесят восемь. Впереди у неё оставалось ещё двадцать три года жизни без Володи.
После проводов Нина Максимовна переехала в квартиру сына на Малой Грузинской, и первое, что она сделала, запретила менять обстановку. Ни ремонта, ни перестановки. Мебель осталась на своих местах. Стол Высоцкого так и стоял развёрнутый к стене, спиной к окну (за окном виднелся полуразрушенный католический собор, и сыну не нравился этот вид).
Собор отреставрировали только в 1998 году. Нина Максимовна дожила и до этого.
Двадцать три года она прожила в этой квартире, как хранительница храма. Каждое 25 января (день рождения Володи) и каждое 25 июля (день его ухода) накрывала стол, принимала гостей, звонили ей со всего света.
«Выпейте по рюмочке в память о Володе…»
Удивительное дело, она умела оставаться бодрой и приветливой, хотя пережить собственного ребёнка, да ещё такого ребёнка, никому не пожелаешь.
Про неё говорили разное.
Что наплевала на проблемы сына в последние его годы, что рассорила всю страну с Мариной Влади. Кто-то винил её в том, что была плохой матерью, раз суд отдал ребёнка отцу. Нина Максимовна не оправдывалась и не давала отповедей. Мемуаров она так и не написала.
Седьмого сентября 2003 года она ушла в Центральной клинической больнице. Ей был девяносто один год.
И тут начался последний акт этой истории.
Нина Максимовна завещала быть похороненной рядом с сыном на Ваганьковском. Но кладбище мемориальное, там давно никого не хоронят без особого разрешения, а тут ещё, по свидетельству «Российской газеты», среди поклонников Высоцкого объявились люди, которые были против того, чтобы мать лежала рядом с сыном.
Дело дошло чуть ли не до пикетов у кладбищенских ворот. Что может быть горше, когда фанаты твоего собственного ребёнка не хотят подпустить тебя к нему даже после ухода.
Никита Высоцкий, внук Нины Максимовны, потом скажет журналистам из «Комсомольской правды»:
«Я был на кладбище, там никто об этом и не слышал, ни охрана, ни администрация. Они в шоке. Это кто-то спровоцировал, но зачем?!»
Разрешение в итоге подписал лично мэр Москвы.
На похоронах Иосиф Кобзон сказал, что «именно таким человеком, доброй, мудрой и справедливой, была для меня Нина Максимовна».
А пришедшие на Ваганьковское Николай Губенко, Валерий Золотухин и другие говорили одно и то же. Жизнь этой женщины была поделена на две части. До потери Высоцкого и после.
Сегодня на Ваганьковском кладбище, в пяти минутах ходьбы друг от друга, лежат все трое. Нина Максимовна покоится у самого входа, рядом с Володей. Евгения Степановна с Семёном Владимировичем в глубине, у колумбария.
«Мама Женя» не дожила до старости. В декабре 1988-го, за две недели до семидесятилетия, она трагически погибла - с крыши дома сорвалась глыба льда.
Обе женщины любили одного мальчика и обе его пережили, а он обеих называл мамой. Только одну по имени, а другую просто «мамочка».