Вечер в квартире Соколовых всегда пах пассированным луком и лавандовым кондиционером для белья. Катерина стояла у плиты, помешивая густой гуляш. Ее движения были отточены годами: приглушить огонь, поправить выбившуюся прядь волос, смахнуть невидимую пылинку со столешницы. В свои тридцать пять она казалась себе деталью интерьера — полезной, надежной, но совершенно незаметной.
Хлопнула входная дверь. Вадим вошел в кухню, не снимая пиджака, и сразу поморщился.
— Опять этот запах столовки, — бросил он вместо приветствия. — Катя, ты хоть иногда можешь выглядеть как женщина, а не как повар в декрете?
Катерина невольно взглянула на свое отражение в стекле духового шкафа. Безразмерный трикотажный костюм, пучок на затылке, бледное лицо без капли косметики.
— Я старалась успеть к твоему приходу, Вадим. Думала, ты голоден.
Вадим усмехнулся, усаживаясь за стол и открывая ноутбук. Его карьера в архитектурном бюро шла в гору, и с каждым новым проектом его самомнение росло пропорционально гонорарам.
— Ты о себе подумай. Посмотри в зеркало. Кожа серая, плечи опущены. Я сегодня в офисе видел новых стажерок — искры, энергия! А ты... — он сделал паузу, нарочито медленно оглядывая жену. — Кто на тебя позарится, курица? Ты же без моего дома и моей фамилии просто тень.
Слова ударили наотмашь, но Катя даже не вздрогнула. Это стало привычным фоном их жизни. Она молча поставила перед ним тарелку.
— Ешь, остынет.
— Я в ресторан пойду с коллегами, — Вадим резко встал, захлопнув крышку ноутбука. — Там хоть эстетика есть. А ты посиди, подумай. Может, хоть маску из огурцов наложи, если на большее фантазии не хватает.
Когда дверь за ним закрылась, Катерина не расплакалась. Внутри нее что-то тихо хрустнуло, словно тонкий лед на весенней луже. Она подошла к зеркалу в прихожей и впервые за долгое время посмотрела себе в глаза. Она видела не «курицу», а женщину, которая когда-то с отличием окончила художественное училище и чьи эскизы преподаватели называли «живой душой». Куда это ушло? Растворилось в стирке носков и глажке рубашек.
В ту ночь Катя не спала. Она достала из антресолей старый этюдник, заваленный коробками с обувью. Краски засохли, кисти зачерствели, но запах льняного масла внезапно отозвался в сердце щемящей радостью.
На следующее утро, когда Вадим ушел на работу, Катерина не принялась за уборку. Она надела старое пальто и отправилась в центр города. В маленькой художественной студии, затерянной в переулках, требовался помощник оформителя.
— У нас работа пыльная, — предупредил пожилой художник в берете. — Холсты грунтовать, подрамники натягивать, иногда фоны дописывать. Платим немного.
— Я согласна, — твердо ответила Катя.
Прошел месяц. Катерина вела двойную жизнь. Утром она была образцовой женой: завтрак на столе, рубашки накрахмалены. Но как только дверь за мужем закрывалась, она летела в студию. Там, среди запаха скипидара и свежей краски, она снова училась дышать. Ее руки, огрубевшие от домашней химии, вспомнили нежность акварели и дерзость масла.
Вадим ничего не замечал. Он был слишком занят собой. Единственное, что его раздражало — Катя стала меньше с ним спорить и больше молчать.
— Совсем онемела от безделья, — ворчал он за ужином. — Скоро и членораздельные звуки забудешь.
Однажды в студию зашел мужчина. Он долго рассматривал набросок на мольберте в углу — портрет женщины, смотрящей в окно, в котором читалась не грусть, а ожидание бури.
— Чья это работа? — спросил он.
— Моя, — тихо ответила Катя, вытирая испачканные в синей краске пальцы о фартук.
Мужчина посмотрел на нее с интересом. В его взгляде не было снисхождения, которое она привыкла видеть у Вадима.
— У вас редкое чувство света. Я организую выставку молодых талантов в городской галерее. Пришлите мне еще пять-шесть работ. Через две недели.
У Катерины перехватило дыхание. Это был шанс. Не просто отомстить Вадиму за унижения, а вернуть саму себя. Она начала работать по ночам, когда муж спал, уходя в маленькую кладовку, которую он называл «хламовником». Под тусклой лампой рождались полотна, полные цвета и жизни, о которых Вадим даже не подозревал.
Он продолжал смеяться над ней, называя «домашним растением», и даже не догадывался, что это растение уже пустило корни сквозь асфальт его безразличия и готово расцвести так ярко, что его глазам станет больно.
— Завтра у нас важный вечер, — заявил Вадим в четверг. — Открытие выставки современного искусства в главной галерее. Мой босс там будет, все сливки города. Надень то серое платье, оно неброское. Не хочу, чтобы ты привлекала лишнее внимание своими нелепыми попытками выглядеть модно. Просто стой рядом и молчи. Поняла?
— Поняла, — спокойно ответила Катерина, пряча за спиной пригласительный билет, на котором золотыми буквами было напечатано ее имя.
Залы городской галереи сияли чистотой и холодным блеском полированного мрамора. Вадим, застегивая на ходу запонки, нервно поглядывал на часы. Он был в своем лучшем костюме, безупречно выглаженном Катериной, и благоухал дорогим одеколоном.
— Катя, ты готова? Мы опаздываем! — крикнул он в сторону спальни. — Надень то серое платье, которое я сказал. Оно придает тебе хоть какой-то вид приличной домохозяйки.
Дверь открылась, но вышла не та покорная женщина, которую он ожидал увидеть. Катерина была в платье глубокого сапфирового цвета, которое мягко облегало ее фигуру, подчеркивая стройность, скрытую годами под бесформенными кофтами. Волосы были уложены в высокую, чуть небрежную прическу, открывающую тонкую шею. В ее глазах, обычно тусклых от бесконечных домашних хлопот, теперь горел холодный, спокойный огонь.
Вадим на мгновение замер, но тут же опомнился. Его самолюбие не позволяло признать, что жена выглядит великолепно.
— Слишком ярко, — буркнул он, пряча замешательство за маской раздражения. — Хочешь привлечь внимание? Глупо. Ты в этом платье похожа на актрису из погорелого театра. Ну да ладно, времени переодеваться нет. Пошли.
В машине он продолжал инструктировать ее, словно неразумное дитя:
— В залах будет руководство нашего бюро. Просто стой рядом с бокалом, улыбайся и кивай. Если спросят о твоих увлечениях — скажи, что занимаешься домом и садом. Не вздумай ляпнуть про свои старые рисунки или рецепты пирогов. Там люди высокого полета, им твоя приземленность неинтересна.
Катерина молчала, глядя в окно на пролетающие огни ночного города. В сумочке она сжимала маленькую карточку — свое удостоверение участника выставки. «Кто на тебя позарится, курица», — слова мужа эхом отозвались в голове, но теперь они не ранили. Они были топливом для ее внутренней силы.
Галерея была полна людей. Мужчины в строгих костюмах и женщины в шелках неспешно прохаживались между экспозициями. Вадим тут же нашел своего начальника, грузного человека с тяжелым взглядом, и начал рассыпаться в комплиментах его новому проекту.
— А это моя супруга, Катерина, — представил он ее с едва уловимым пренебрежением в голосе. — Очаровательная хранительница домашнего очага.
Босс кивнул, скользнув взглядом по Кате, и тут же вернулся к обсуждению чертежей. Вадим был доволен: он выглядел солидным семьянином с послушной и тихой женой.
— Сходи принеси мне воды, — вполголоса приказал он Катерине. — И не уходи далеко, скоро начнется официальная часть.
Катя кивнула и отошла. Но она не пошла к столу с напитками. Она направилась в дальний зал, где под специальным освещением располагались работы «открытий года». Вокруг центральной стены уже собралась плотная толпа. Люди перешептывались, кто-то делал снимки на телефон.
На стене висели три полотна. На них не было привычных пейзажей или натюрмортов. Это были глубокие, экспрессивные портреты. На первом — женщина, чьи руки были опутаны невидимыми нитями, уходящими в темноту. На втором — та же женщина, обрывающая эти нити. На третьем — она же, стоящая на вершине холма, залитая светом восходящего солнца, свободная и недосягаемая.
— Это невероятно, — услышала Катя голос искусствоведа. — Такая техника владения светом... Кто этот мастер? Имя «К. Соколова» нам ни о чем не говорит, но это сенсация.
В этот момент в зал вошел Вадим. Он искал жену, раздраженный ее долгим отсутствием. Увидев толпу у главной стены, он из любопытства протолкнулся вперед.
— Катя! Ты что здесь застряла? — он схватил ее за локоть. — Я же просил принести воды. Посмотри на эти мазилки, какая-то безвкусица. Пойдем, нас ждут важные люди.
— Подожди, Вадим, — тихо, но твердо сказала Катерина, высвобождая руку. — Тебе не нравятся эти картины?
— Какая разница, нравятся они мне или нет? — вспыхнул он. — Это мазня для тех, кому нечего делать. Посмотри на подпись — какая-то Соколова. Наверняка чья-то протеже. Обычная выскочка, которая возомнила себя художником. Пойдем отсюда, не позорься.
В этот момент к ним подошел тот самый мужчина из студии — организатор выставки. Его лицо светилось восторгом.
— Катерина Алексеевна! Ну наконец-то! Я обыскался вас. Позвольте представить вас публике.
Вадим застыл с открытым ртом. Он переводил взгляд с организатора на жену, потом на картины.
— Катерина Алексеевна? — переспросил он севшим голосом. — Это какая-то ошибка. Моя жена — домохозяйка. Она... она суп варит.
Организатор рассмеялся, приняв это за шутку.
— О, ваш муж обладает отличным чувством юмора! Господа, прошу внимания! — провозгласил он на весь зал. — Позвольте представить вам автора этих потрясающих работ, жемчужину нашей сегодняшней выставки — Катерину Соколову!
Зал взорвался аплодисментами. К Катерине потянулись люди: ценители, критики, журналисты. К ней подошел босс Вадима, тот самый суровый начальник, и с неподдельным уважением пожал ей руку.
— Катерина, я и не знал, что у Вадима такая талантливая жена. Эти работы... в них есть характер. Моя супруга давно искала что-то подобное для нашей новой гостиной. Мы обязательно должны обсудить покупку центрального полотна.
Вадим стоял, прижатый толпой к колонне. Он чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Тенью. Тем самым «пустым местом», которым он всегда называл Катю. Он видел, как она уверенно отвечает на вопросы, как сияет ее лицо, как мужчины смотрят на нее с восхищением, а женщины — с легкой завистью.
В ее движениях не было и следа той забитой «курицы», которую он привык попрекать куском хлеба. Перед ним стояла Личность. Женщина, которая создала себя заново, пока он был занят своим раздутым эго.
Когда через час поток желающих пообщаться немного иссяк, Вадим подошел к ней. Его лицо было красным, галстук съехал набок.
— Катя, что это значит? Почему я узнаю об этом последним? Ты меня выставила полным дураком перед руководством! — зашипел он ей на ухо.
Катерина посмотрела на него так, словно видела его впервые. Спокойно, без злобы, с легким оттенком жалости.
— Ты сам сказал, Вадим, что на меня никто не позарится. Ты считал меня тенью своего дома. Я просто дала тебе возможность убедиться в обратном.
— Мы едем домой! — он попытался снова взять ее за руку. — Хватит этого балагана. Завтра же всё это закончится. Ты жена архитектора, а не ярмарочный шут.
— Нет, Вадим, — Катя мягко, но решительно отстранилась. — Мы не едем домой. Я сняла небольшую квартиру рядом со студией. Мои вещи уже там.
Вадим поперхнулся воздухом.
— Что? Ты... ты уходишь от меня? Из-за этих картинок? Из-за того, что пара человек похлопала тебе в ладоши? Да ты через неделю приползешь назад, когда деньги закончатся!
Катерина улыбнулась. Это была улыбка человека, который наконец-то обрел свободу.
— Ты не заметил, Вадим? — она указала на красные наклейки рядом с ее картинами. — Все три работы уже проданы. Твой начальник только что купил главную за сумму, которая превышает твою полугодовую зарплату. Так что о моих финансах не беспокойся.
Она развернулась и пошла к выходу, оставляя его стоять посреди зала, под прицелом сотен ламп и любопытных взглядов. Он хотел что-то крикнуть вслед, но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что «курицей» в этой ситуации оказался именно он — напыщенным, слепым и бесконечно одиноким в своем мнимом величии.
Катерина вышла на крыльцо галереи. Прохладный ночной воздух коснулся ее лица. Она знала, что впереди будет много трудностей, долгий развод и споры, но впервые за многие годы ей не было страшно. Она больше не была деталью интерьера. Она была художником своей жизни.
Первое утро в новой квартире пахло не луковой зажаркой, а свежестью и тишиной. Катерина проснулась на узкой кушетке в своей мастерской, которую она сняла на окраине старого города. Солнечный луч пробивался сквозь незашторенное окно, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Здесь не было дорогого кожаного дивана Вадима, не было его тяжелых дубовых шкафов, но зато здесь была она сама.
Катя встала, накинула простой халат и подошла к окну. Внизу просыпался город. Люди спешили по делам, машины гудели, а она чувствовала странную, почти детскую легкость. Телефон, оставленный на подоконнике, вибрировал от бесконечных сообщений. Вадим писал гневные тирады, сменявшиеся жалобными просьбами «поговорить как взрослые люди».
«Ты совершаешь ошибку, Катя! Ты пропадешь без моей поддержки. Эти твои картинки — временная мода. Завтра о тебе забудут, и кто тогда подаст тебе стакан воды?» — гласило последнее сообщение.
Катерина удалила его, не дрогнув. Она знала: человек, который попрекает стаканом воды, обычно сам выпивает из тебя всю жизнь до капли.
Прошло три месяца. Жизнь Катерины превратилась в бурлящий поток. Выставка в галерее стала тем самым толчком, который вынес ее на поверхность. Ее приглашали оформлять театральные декорации, просили иллюстрировать книги, а частные коллекционеры выстраивались в очередь за ее «световыми» портретами.
Она изменилась внешне так, что старые знакомые не всегда узнавали ее на улице. Лицо разгладилось, в движениях появилась уверенная грация, а в гардеробе поселились вещи, которые подчеркивали ее индивидуальность, а не скрывали ее. Она больше не пряталась за серым цветом.
Вадим же, напротив, стремительно терял почву под ногами. Без Кати его налаженный быт рухнул в первую же неделю. Выяснилось, что чистые рубашки не появляются в шкафу сами собой, а холодильник не наполняется едой по мановению волшебной палочки. Его квартира, когда-то бывшая образцом порядка, заросла пылью и завалилась коробками от еды на вынос.
Но хуже всего было на работе. Его начальник, тот самый, что купил картину Катерины, теперь при каждом удобном случае спрашивал:
— Ну как там наша звезда? Как Катерина Алексеевна? Передавай ей привет, мы в восторге от ее новой серии полотен.
Вадим желчно улыбался и кивал, не решаясь признаться, что жена подала на развод и заблокировала его номер. Его статус «успешного мужчины с надежным тылом» пошатнулся. Коллеги за спиной шептались, что Вадим Соколов — просто тень своей талантливой супруги, которую он годами держал в клетке.
Развод был назначен на дождливый вторник. Вадим пришел в суд первым. Он выглядел помятым: костюм сидел мешковато, под глазами залегли темные тени. Он надеялся, что увидит Катю разбитой и раскаявшейся, что она поймет, как трудно жить «одной, без его фамилии».
Когда она вошла в зал, он невольно встал. Катерина была в строгом темно-синем костюме, с легким макияжем и спокойной улыбкой. Рядом с ней шел молодой адвокат, который смотрел на нее с нескрыто уважением.
— Катя, — Вадим преградил ей путь в коридоре. — Может, заберешь заявление? Я всё осознал. Я был неправ, погорячился. Давай начнем сначала? Я даже выделю тебе комнату под студию в нашей квартире. Будешь рисовать свои картинки, я не против.
Катерина остановилась и внимательно посмотрела на него. В этом взгляде не было ненависти, только глубокое, окончательное понимание.
— Ты так ничего и не понял, Вадим. Ты не «разрешаешь» мне рисовать. Это я разрешила себе быть собой. И в твоем разрешении я больше не нуждаюсь.
— Но как же наш дом? Наша жизнь? — он почти сорвался на крик. — Кто на тебя позарится, кроме меня? Ты же... ты же просто женщина!
— Именно, — мягко ответила она. — Я женщина. А не «курица», не «тень» и не «деталь интерьера». И знаешь, Вадим, на меня уже «позарились». Весь этот мир, который ты от меня скрывал, оказался очень гостеприимным.
Судебное заседание прошло быстро. Имущество делили без долгих споров — Кате не нужны были его антикварные столы и дорогие ковры. Она забрала только свои книги, этюдник и небольшую сумму денег, которую откладывала с продажи первых картин.
Выйдя из здания суда, Вадим остался стоять на крыльце под дождем. Он смотрел, как Катерина легко спускается по ступеням. К ней подошел тот самый организатор выставки, держа над ней огромный зонт. Они о чем-то весело заговорили, и Катя рассмеялась — искренне, звонко, так, как никогда не смеялась рядом с мужем.
Она села в машину и уехала, даже не оглянувшись. А Вадим всё стоял, чувствуя, как холодные капли затекают за воротник его дорогого пальто. Он вдруг понял, что месть Катерины была вовсе не в том, что она ушла или стала знаменитой. Ее месть заключалась в том, что она стала абсолютно счастливой без него.
Спустя год в центре города открылась персональная выставка Катерины Соколовой. Афиши с ее именем висели на каждом углу. Главным экспонатом выставки стала картина под названием «Пробуждение». На ней была изображена женщина, выходящая из густого тумана навстречу яркому свету, а позади нее, в тени, оставался пустой, покосившийся трон.
Вадим купил билет на выставку в последний день, когда в залах почти не было людей. Он долго стоял перед этой картиной. Он постарел, на работе его обошли более молодые и энергичные сотрудники, а личная жизнь так и не склеилась — новые знакомые быстро сбегали, не желая терпеть его вечное ворчание и болезненное самолюбие.
Он смотрел на полотно и видел в тумане самого себя — маленького, озлобленного человека, который пытался погасить чужое солнце, чтобы на его фоне казаться ярче.
В зал вошла группа экскурсантов. Молодая девушка-гид восторженно рассказывала:
— Обратите внимание на технику мазка. Катерина Алексеевна говорит, что эту серию она посвятила всем женщинам, которые забыли о своей силе. Ее девиз: «Никогда не позволяйте никому подрезать ваши крылья, даже если этот человек называет себя вашим небом».
Вадим поправил шарф и тихо вышел из галереи. На улице падал легкий снег. Он шел по тротуару, сливаясь с толпой, обычный прохожий, чье имя никто не знал. А где-то в теплой студии Катерина делала первый набросок новой картины, на которой не было места теням прошлого. Она больше не была курицей. Она была птицей, которая наконец-то нашла свой путь к облакам.
