— Убери это картонное месиво с прохода, я чуть ноги не переломал, входя в собственную квартиру. Ты скоро коридор превратишь в склад макулатуры.
Сергей с грохотом захлопнул входную дверь, и вибрация от удара, казалось, пробежала по полу до самой кухни, где царила стерильная, напряженная тишина. Марина даже не вздрогнула. Ее рука, сжимавшая кондитерский шпатель, осталась неподвижной, лишь костяшки пальцев побелели от напряжения. Она выравнивала финишный слой ганаша на трехъярусном свадебном торте — монументальном сооружении цвета слоновой кости, которое требовало хирургической точности.
— Это упаковка для завтрашней отгрузки, Сережа. Там три заказа, — ответила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, как гул холодильника, в котором остывали муссовые заготовки. — Просто перешагни.
На кухне пахло не домашним уютом и жареной картошкой, а концентрированной, приторной сладостью: горячим сахаром, ванильным экстрактом и растопленным бельгийским шоколадом. Для любого другого этот запах был бы ароматом рая, но Сергей, войдя в помещение, сморщился так, словно вдохнул аммиак. Он расслабил узел галстука, стягивающий шею, и с нескрываемым отвращением окинул взглядом пространство, которое когда-то называлось кухней, а теперь больше напоминало цех по производству сахарной комы.
Столешницы были застелены пищевой пленкой. На обеденном столе, где по логике вещей должен был стоять ужин, выстроились ряды баночек с кандурином, пищевыми красителями и посыпками. Вместо тарелок — весы и бесконечные миски с кремом разных оттенков. В раковине горой возвышались венчики от миксера и силиконовые формы, ожидающие мытья.
— Перешагни? — Сергей сделал шаг вперед, и его ботинок с хрустом наступил на рассыпанную по плитке сахарную пудру. Звук был мерзкий, скрипучий. — Я прихожу домой после десяти часов в офисе, после совещаний и дебильных отчетов, и что я вижу? Я вижу филиал городской свалки. Где мне ужинать, Марина? На коврике у двери, рядом с твоими коробками?
Марина наконец отложила шпатель и повернулась. На её фартуке, когда-то темно-синем, теперь красовались белые разводы муки и пятна от ягодного конфи. Волосы были убраны под косынку, но одна прядь выбилась и прилипла к вспотевшему лбу. В её глазах не было вины, которую так жаждал увидеть муж. Там был лишь холодный расчет и усталость человека, отработавшего смену на ногах.
— Ужин в холодильнике, на второй полке, в контейнере. Разогрей сам. У меня сейчас этап сборки, я не могу отойти ни на минуту, иначе поплывет декор, — отчеканила она, вытирая руки бумажным полотенцем. — И пожалуйста, не топчись тут в уличной обуви. Санитарные нормы никто не отменял.
Это замечание стало той самой искрой, которая упала в бочку с бензином его раздражения. Сергей побагровел. Он шагнул к столу, сгребая в сторону дорогие импортные красители, чтобы освободить место для своего портфеля. Баночки со стуком покатились по столу, одна упала на пол, но, к счастью, не разбилась.
— Санитарные нормы? Ты серьезно сейчас? — он говорил тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты превратила наш дом в проходной двор для курьеров и сумасшедших мамаш, которым нужен торт с единорогом. Ты вообще себя в зеркало видела? Ты похожа на посудомойку в дешевой столовой.
Марина молча подняла упавшую баночку. Она знала, что отвечать сейчас — это только подливать масла в огонь, но промолчать было выше её сил.
— Эта «посудомойка» за прошлый месяц заработала больше, чем твой отдел логистики получает премий за квартал. Эти торты оплачивают половину коммуналки и бензин для твоей машины, Сергей.
Мужчина горько усмехнулся. Он подошел к ней вплотную, игнорируя её просьбу о дистанции. От него пахло дорогим одеколоном, офисной пылью и тем специфическим запахом казенных помещений, который Марина ненавидела всей душой. Он смотрел на торт с ненавистью, словно этот кусок бисквита и крема был его личным врагом.
— Деньги... Ты все меряешь этими своими копейками, которые тебе суют в конвертах, — он брезгливо ткнул пальцем в сторону мешка с мукой, стоящего у батареи. — Ты думаешь, это деньги? Это подачки. Это чаевые.
Он набрал в грудь воздуха, и его лицо исказила гримаса, в которой смешались усталость и презрение к окружающему его хаосу.
— Хватит заниматься этой ерундой! Твои тортики на заказ — это не бизнес, а посмешище! Вся кухня в муке! Иди работай бухгалтером к моему отцу, там стабильность и соцпакет, а это хобби брось, оно меня раздражает!
Слова упали тяжело, как камни. Марина замерла. Она ожидала привычного ворчания, но сегодня в его голосе звучала ультимативная жесткость. Предложение пойти к его отцу звучало не как помощь, а как приговор. Свекор владел небольшой, но очень гордой аудиторской фирмой, где царили порядки времен крепостного права, а сотрудники ходили по струнке и боялись лишний раз выйти в туалет.
— Я не пойду к твоему отцу перекладывать бумажки с места на место, — медленно произнесла Марина, глядя мужу прямо в глаза. — Я потратила два года на обучение. У меня база клиентов. У меня запись на месяц вперед. Ты предлагаешь мне все это выбросить, потому что тебе не нравится запах ванили?
— Мне не нравится, что моя жена занимается черной работой! — рявкнул Сергей, ударив ладонью по столу так, что венчики в миске звякнули. — Нормальные женщины строят карьеру, ходят в офис, носят костюмы, а не фартуки. А ты возишься в тесте, как бабка в деревне. Мне стыдно перед коллегами сказать, чем ты занимаешься. «Печет тортики». Звучит убого.
Марина вернулась к торту. Её движения стали резче, но рука не дрогнула. Она взяла шпатель и продолжила выравнивать бок десерта, словно отгораживаясь от мужа стеной из сливочного крема.
— Если тебе стыдно, можешь говорить, что я безработная. Или что я космонавт. Мне все равно, Сергей. А сейчас выйди из кухни. Ты мешаешь мне работать.
Сергей постоял еще секунду, глядя на её спину. Он чувствовал, как его игнорируют, как его авторитет разбивается о её безразличие к его мнению. Это бесило больше всего. Он резко развернулся, намеренно задев плечом высокую коробку с подложками, и вышел, бросив напоследок:
— Я не буду есть разогретое из контейнера. Закажу нормальную еду. А эту свою кондитерскую лавочку ты прикроешь. Я тебе обещаю.
Дверь в комнату захлопнулась, отрезая Марину от остальной квартиры. Она выдохнула, чувствуя, как дрожь все-таки пробивается через маску спокойствия, но тут же подавила её. Торт должен быть идеальным. Клиент платит за праздник, а не за семейные драмы кондитера.
Через полчаса в дверь позвонил курьер. Сергей демонстративно расплатился картой, громко хлопнув дверью, и прошел в гостиную с плоской картонной коробкой пиццы. Запах дешевой пепперони, расплавленного сыра и томатной пасты мгновенно вступил в конфликт с утонченным ароматом бельгийского шоколада, витавшим в квартире. Это была маленькая, но ощутимая газовая атака на территорию Марины.
Она слышала, как он включил телевизор, как открыл банку пива — тот самый звук «пш-ш-ш», который раньше ассоциировался у неё с уютными пятничными вечерами, а теперь вызывал лишь глухое раздражение. Марина стояла над вращающимся столиком, с ювелирной точностью закрепляя на торте сахарные цветы. Орхидеи. Хрупкие, почти прозрачные, они требовали абсолютной статики рук, но внутри у неё все вибрировал от непроговоренных слов.
Сергей появился в дверном проеме кухни с куском пиццы в руке. Он жевал медленно, глядя на её спину, как надсмотрщик смотрит на раба, который недостаточно быстро машет киркой.
— Отец звонил, — бросил он, проглатывая кусок. — Спрашивал, когда ты соизволишь принести трудовую книжку. У них освободилось место помощника бухгалтера. Оклад тридцать пять тысяч, плюс квартальные. Белая зарплата, Марина. Пенсионные отчисления.
Марина аккуратно опустила пинцет на салфетку. Тридцать пять тысяч. Сумма, которую она делала за три дня работы в свадебный сезон.
— Сережа, мы обсуждали это сто раз. Я не пойду работать за тридцать пять тысяч, чтобы сидеть в душном кабинете с девяти до шести и слушать маразматические истории твоего отца о советской торговле. У меня на следующей неделе заказ на юбилей мэра. Ты понимаешь уровень?
— Уровень? — Сергей усмехнулся, и крошки теста упали на чистый пол. — Твой уровень — это уровень обслуги. Ты — кухарка, Марина. Просто дорогая кухарка. Ты обслуживаешь чужие желудки. Ты печешь, чтобы другие жрали. А в офисе отца люди занимаются делом. Они управляют потоками, сводят дебет с кредитом. Это интеллектуальный труд. Это статус.
Он сделал шаг в кухню, наступая на край расстеленной пленки.
— Ты хоть понимаешь, как я выгляжу перед парнями? У Сани жена — юрист в банке. У Кости — свой салон красоты, она владелица, а не парикмахерша. А моя жена? «Кондитер на дому». Звучит как «маникюрша в подъезде». Это несерьезно. Это стыдно.
Марина развернулась. Её лицо было спокойным, но глаза потемнели.
— Стыдно? — переспросила она тихо. — А когда мы в прошлом месяце меняли резину на твоей машине, тебе не было стыдно брать деньги из моей «кухонной» заначки? Когда ты захотел новый спиннинг за двадцать тысяч, ты не спрашивал, пахнут ли эти купюры ванилью или мукой. Ты просто взял их. Мои «несерьезные» деньги тебе очень даже нравятся, Сергей.
— Не смей меня попрекать! — его лицо мгновенно налилось кровью. — Я зарабатываю достаточно! А то, что ты там подкидываешь в семейный бюджет — это копейки по сравнению с тем, что дает стабильность. Ты не думаешь о будущем. Что ты будешь делать в пятьдесят? Печь свои бисквиты с артритом? А у отца — стаж, выслуга лет, соцпакет. Ты живешь одним днем, как стрекоза.
Он подошел к столу, бесцеремонно отодвинув локтем коробку с дорогим шоколадным велюром. Марина дернулась, но сдержалась. Ей нужно было закончить торт. Это было важнее его истерик.
— Я не «подкидываю», Сергей. Я вношу равный вклад. И иногда больший. Но дело даже не в деньгах. Мне нравится то, что я делаю. Я создаю красоту. А ты хочешь засунуть меня в серую коробку, чтобы я стала такой же унылой и озлобленной, как ты.
— Я не озлобленный, я реалист! — он почти кричал, брызгая слюной. — Я хочу нормальную жену! Которая вечером встречает мужа в чистой одежде, а не в фартуке, заляпанном жиром. Которая может поддержать разговор о бизнесе, а не о том, как у неё меренга не взбилась. Ты деградируешь, Марина. Ты превращаешься в наседку. Вся твоя жизнь — это яйца, сахар и мука. Ты стала скучной. Примитивной.
Сергей подошел к торту вплотную, разглядывая сахарные орхидеи с нескрываемым презрением.
— И вот это... — он ткнул пальцем в воздух рядом с цветком. — Сколько времени ты на это убила? Четыре часа? Пять? И ради чего? Чтобы завтра пьяные гости это сожрали и высрали? Великое достижение. Искусство, блин.
Марина почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не было ни слез, ни обиды. Только холодная, звенящая ясность. Он не просто не ценил её труд. Он ненавидел её успех, её независимость, её горящие глаза. Ему нужна была не жена, а удобная функция, приложение к его «статусной» жизни.
— Отойди от стола, — ледяным тоном произнесла она. — Дыши в другую сторону. Ты портишь влажность воздуха своим перегаром от пива.
— Ах, я порчу? — Сергей рассмеялся, но смех был злым, лающим. — Я здесь хозяин, Марина. Это моя квартира. И моя кухня. И если я захочу, я буду стоять здесь. И буду говорить тебе правду, которую ты не хочешь слышать. Твои тортики — это мусор. Это пыль в глаза. Ты никто без меня и без этой квартиры, где ты устроила свой срач.
Он швырнул недоеденную корку пиццы в мусорное ведро, но промахнулся, и жирный кусок теста шлепнулся на пол, прямо рядом с её ногами.
— Убери. Ты же привыкла к грязи, — бросил он через плечо и вышел, оставив её одну посреди белоснежной кухни, которая вдруг показалась ей операционной, где только что проводили вивисекцию её души без наркоза.
Марина посмотрела на кусок пиццы у своих ног, потом на идеальный, величественный торт. Она знала, что разговор не окончен. Она чувствовала это кожей. Но сейчас ей нужно было работать. Заказчик не должен пострадать из-за того, что её муж — закомплексованный тиран. Она подняла корку, выкинула её в ведро, вымыла руки и снова взялась за пинцет. Руки были твердыми, как сталь.
Марина положила пинцет на стол с такой осторожностью, будто это был скальпель хирурга после успешной операции. Трехъярусный торт возвышался на столешнице, сияя перламутровым блеском. Это был не просто десерт — это был архитектурный шедевр, за который заказчик, владелец сети автосалонов, заплатил вперед и без торга. Каждая складка мастики, каждая сахарная тычинка в орхидее были выверены до миллиметра. Марина выдохнула, чувствуя, как напряжение последних шести часов отпускает плечи. Оставалось только упаковать его в прозрачный короб и ждать курьера.
— Я в душ, — громко сказала она в сторону гостиной, где бубнил телевизор. — Через двадцать минут приедут забирать. Пожалуйста, Сергей, просто не заходи на кухню. Там стерильно.
Ответом ей было лишь невнятное ворчание и звук открываемой пивной банки. Марина взяла полотенце и скрылась в ванной. Шум воды, ударяющей о кафель, отрезал её от внешнего мира, смывая мучную пыль и липкое ощущение скандала. Она стояла под горячими струями, закрыв глаза, и представляла, как завтра, получив оплату, купит тот самый планетарный миксер, о котором мечтала полгода. Это была её маленькая победа, её шаг к свободе, которую муж так упорно пытался замуровать в бетонные стены офисной стабильности.
В это время на кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника. Дверь скрипнула. Сергей вошел, шаркая тапками. Он был зол. Злость эта была тягучей, мутной, замешанной на уязвленном самолюбии и алкоголе. Он смотрел на торт, и это белое, совершенное сооружение казалось ему личным оскорблением. Оно занимало его стол. Оно пахло её успехом, который она ставила выше его мнения. Этот торт был символом того, что она может обойтись без него, без его отца, без его жалкой зарплаты, которой он так кичился.
Сергей подошел ближе. Он видел, сколько труда вложено в эти чертовы цветы. «Искусство», — вспомнил он её слова. Его губы скривились в усмешке. Для него это было просто едой. Сладкой массой, которой место в желудке, а не на пьедестале.
Он выдвинул ящик стола, звякнув приборами, и достал большую столовую ложку. Самую обычную, грубую, с царапинами на металле.
— Посмотрим, что там у нас за «высокая кухня», — пробормотал он себе под нос.
Ему не хотелось есть. Ему хотелось разрушать. Ему нужно было доказать, что всё это — пыль, ерунда, что это можно уничтожить одним движением руки, и мир не рухнет. Он занес ложку и с силой вонзил её в самый центр нижнего яруса, прямо туда, где красовался сложный узор из айсинга. Хрустнула застывшая глазурь, мягко подался бисквит. Сергей провернул ложку, вырывая варварский, неровный кусок из идеального бока торта. Структура поехала, по белой мастике пошла глубокая трещина, один из цветков накренился и упал на подложку, рассыпавшись на сахарные осколки.
Он отправил кусок в рот, даже не чувствуя вкуса. Слишком сладко. Приторно. Как и вся их жизнь в последнее время. Он проглотил, не разжевывая, и снова занес ложку, словно хотел расковырять рану поглубже. Теперь торт выглядел так, будто в него попал снаряд. Совершенство было уничтожено. Осталась только груда продуктов.
Шум воды в ванной стих. Через минуту дверь открылась, и Марина вышла в коридор, вытирая волосы полотенцем. Она была расслаблена, в её движениях появилась легкость. Она шла на кухню, уже прокручивая в голове схему сборки коробки.
Она застыла на пороге. Полотенце выскользнуло из рук и бесшумно упало на пол.
Картина, представшая перед ней, не укладывалась в голове. Сергей стоял у стола, опираясь бедром о столешницу. В руке у него была грязная ложка, перепачканная кремом и бисквитной крошкой. А торт... Того торта, которым она гордилась пять минут назад, больше не существовало. На его месте стояло изуродованное нечто с зияющей дырой в боку, с осыпавшимся декором и трещинами, бегущими к самой верхушке.
Марина молчала. Она не кричала, не хваталась за сердце. Её сознание просто отказывалось принимать этот факт. Это было слишком чудовищно, слишком бессмысленно.
— Что... — голос её был таким тихим, что его едва можно было расслышать. — Что ты наделал?
Сергей облизал ложку и бросил её в раковину. Звон металла о металл прозвучал как выстрел. Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни капли раскаяния. Только вызов.
— Захотелось сладкого, — спокойно сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — А что? Я у себя дома. Вижу еду — ем. Или мне теперь нужно письменное разрешение у твоих клиентов спрашивать, чтобы поесть на собственной кухне?
Марина сделала шаг вперед. Её взгляд был прикован к дыре в торте. Это была не просто испорченная выпечка. Это были двадцать пять тысяч рублей. Это была её репутация. Это был заказ для человека, который мог уничтожить её бизнес одним отзывом.
— Это заказной торт, Сергей. Курьер будет здесь через десять минут. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты уничтожил два дня моей работы.
— Ой, да не драматизируй, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Замажь там чем-нибудь. Ты же кондитер. Прилепи цветочек сверху, никто и не заметит. Подумаешь, кусок бисквита съел. Развела трагедию на пустом месте.
— Замазать? — переспросила она. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал разгораться холодный, белый огонь. — Ты специально это сделал. Ты хотел испортить.
— Я хотел чаю попить с тортом! — рявкнул он, переходя в наступление. — Имею право! Хватит носиться с этой жратвой как с писаной торбой! И вообще, крем жирный, коржи сухие. Говно твои торты, Марина. Отцу бы такое точно не понравилось. Так что скажи спасибо, что я тебя от позора спас перед клиентом.
Он смотрел на неё сверху вниз, ожидая слез, истерики, криков. Он ждал, что она сейчас начнет бегать, суетиться, пытаться спасти этот кусок теста, а он будет стоять и смотреть, наслаждаясь своей властью. Но Марина стояла неподвижно. Её лицо, распаренное после душа, вдруг стало маской. Абсолютно белой, с жесткой складкой у губ. Она посмотрела на часы на стене. Десять минут до курьера.
Она медленно перевела взгляд с изуродованного торта на мужа. В этот момент в её глазах умерло все, что связывало их последние пять лет. Умерли воспоминания об отпуске в Турции, о покупке этой квартиры, о первых совместных ужинах. Остался только чужой, неприятный человек с крошками на губах, который сознательно, с наслаждением садиста, растоптал её труд.
— Значит, жирный крем? — переспросила она ровным, металлическим голосом. — И коржи сухие?
— Да, — усмехнулся Сергей, довольный, что вывел её на эмоции. — Не умеешь ты печь, Маринка. Бросай это дело. Завтра пойдешь к отцу, я договорюсь.
Марина подошла к столу. Она не смотрела на торт. Она смотрела сквозь мужа, словно он был прозрачным пятном на стене.
— Ты прав, Сергей. Это всё — ерунда. Настоящая проблема не в торте.
Она взяла телефон, лежащий на краю стола, и набрала номер.
— Алло? Да, это Марина. Извините, форс-мажор. У нас авария с электричеством, холодильники потекли, заказ испорчен. Да, я верну полную стоимость и неустойку. Да, я понимаю. Извините еще раз.
Она сбросила вызов, не дожидаясь потока проклятий с той стороны провода. Положила телефон. Потеря денег была колоссальной, репутация трещала по швам, но ей было все равно. Сейчас решалось нечто гораздо более важное.
— Ты отменила заказ? — Сергей удивленно поднял брови. — Ну вот, видишь. Ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Зато теперь поужинаем нормально.
Он потянулся к тарелке, чтобы отломить еще кусок, но Марина перехватила его руку. Её пальцы сомкнулись на его запястье, как стальной капкан.
— Ты не понял, Сережа, — прошептала она, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Ужинать здесь буду я. А ты сейчас уходишь.
— Что? — он попытался выдернуть руку, но она держала крепко. — Ты с ума сошла? Куда я пойду?
— Туда, где ценят стабильность и соцпакет. К папе. Или на улицу. Мне все равно. Но чтобы через пять минут твоего духа здесь не было. Вместе с твоими претензиями, твоим мнением и твоей грязной ложкой.
— Ты меня выгоняешь? Из-за булки с кремом? — его лицо начало краснеть, на шее вздулась вена.
— Нет, — Марина отпустила его руку и брезгливо вытерла ладонь о фартук, висящий на стуле. — Из-за того, что ты — гнилой человек, Сергей. А гниль заразна. Я не хочу, чтобы она перекинулась на меня. Вон отсюда.
Сергей замер, моргая, словно компьютер, у которого внезапно зависла операционная система. Слова жены доходили до него с трудом, пробиваясь через толстую броню его самоуверенности. Выгнать? Его? Мужчину, который приносит в дом «стабильные деньги» и соцпакет? Это звучало как неудачная шутка, как бред сумасшедшего.
— Ты, кажется, перенюхала своего ванильного экстракта, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой и нервной. — Это моя квартира ровно настолько же, насколько и твоя. И я никуда не пойду. Я сяду здесь, доем этот твой убогий бисквит и буду смотреть футбол. А ты уберешь весь этот свинарник и успокоишься.
Он демонстративно отодвинул стул, скрежет ножек по плитке резанул слух, и плюхнулся за стол, закинув ногу на ногу. Его ботинок оказался в опасной близости от опрокинутой банки с пудрой. Сергей всем своим видом показывал, что разговор окончен, и победа, как всегда, осталась за ним. За грубой силой и «здравым смыслом».
Марина смотрела на него пару секунд. В её взгляде не было ни ненависти, ни боли. Там была абсолютная, мертвая пустота. Словно она смотрела на пятно плесени, которое нужно немедленно вывести.
— Хорошо, — тихо сказала она.
Она развернулась и быстрым шагом вышла в коридор. Сергей хмыкнул, довольный собой. Он был уверен, что она пошла плакать в ванную или звонить подружке жаловаться на «тирана». Пусть поплачет, бабам полезно, думал он, ковыряя ложкой остатки крема.
Но через минуту Марина вернулась. В руках она держала его кожаный портфель — предмет его особой гордости, подарок отца на повышение. Тот самый портфель, в котором лежали квартальные отчеты, флешки с базами данных и важные договоры, подписанные сегодня утром.
Сергей перестал жевать.
— Поставь на место, — процедил он, чувствуя неладное. — Не трогай мои вещи своими липкими руками.
Марина молча подошла к столу. Она расстегнула молнию портфеля. Звук «з-з-з-ык» прозвучал в тишине кухни громче, чем выстрел. Она раскрыла его широкую пасть, обнажая аккуратные стопки бумаг в файлах.
— Ты хотела сказать, что мои документы важнее твоих коржей? — спросил Сергей, поднимаясь. В его голосе прорезалась паника. — Марина, не дури. Закрой портфель.
— Ты уничтожил мой труд, — произнесла она спокойно, глядя ему в глаза. — Ты сказал, что это просто еда. Что это мусор. А твоя работа — это святое. Давай проверим, так ли это.
Она взяла со стола то, что осталось от нижнего яруса торта — массивный кусок бисквита, пропитанный ягодным сиропом и густо обмазанный сливочным кремом. Это было липкое, влажное, сладкое месиво.
— Нет! — заорал Сергей, бросаясь к ней. — Ты не посмеешь! Это документы фирмы! Отец меня убьет!
Но он не успел. Марина с размаху опустила кусок торта прямо в недра портфеля. Жирный крем с хлюпаньем встретился с важными бумагами. Сироп мгновенно начал пропитывать уголки договоров, растекаясь розовыми пятнами по гербовым печатям. Она не остановилась на этом. Она схватила миску с остатками ганаша и опрокинула её туда же, поливая шоколадом его карьерные перспективы.
— Вот теперь здесь тоже сладко, — сказала она, захлопывая портфель. Шоколад выдавился через щель замка, как грязная кровь.
Сергей стоял, хватая ртом воздух. Его лицо пошло пятнами. Он смотрел на испорченный портфель, как мать смотрит на мертвого ребенка. Весь его мир, построенный на порядке, бумажках и одобрении отца, только что утонул в кондитерской массе.
— Ты... ты тварь... — прошептал он. — Ты больная.
— Я просто жена, которая учится у своего мужа, — Марина швырнула тяжелый, хлюпающий портфель ему в грудь. Он инстинктивно поймал его, прижав к рубашке, и жирные пятна тут же расплылись по его дорогой ткани. — А теперь — пошел вон.
Она схватила его за плечо и с неожиданной силой толкнула к выходу. Сергей, ошеломленный, прижимая к себе портфель, попятился. Он был настолько шокирован вандализмом по отношению к «святому», что потерял дар речи. Марина толкала его в спину, выпихивая из кухни, через коридор, к входной двери.
— Мои ключи! — взвизгнул он, пытаясь затормозить подошвами по ламинату. — Отдай ключи от машины!
— Они в замке, снаружи, — отрезала Марина, распахивая входную дверь.
В подъезде было темно и тихо. Она вытолкнула его на лестничную площадку. Сергей споткнулся о коврик, чуть не выронив портфель, из которого продолжал капать сироп.
— Марина! Это статья! Порча имущества! Я тебя засужу! — заорал он, обретая голос. — Ты мне за каждую бумажку заплатишь! Ты сдохнешь в нищете со своими тортами!
— Зато я буду спать спокойно, — ответила она. — И в моем доме не будет вонять твоей «стабильностью».
— Да кому ты нужна?! — он сделал шаг обратно к двери, его лицо исказила гримаса ненависти. — Старая, разведенная кондитерша! Я найду себе нормальную бабу через неделю! А ты приползешь! Ты будешь умолять меня вернуться!
Марина посмотрела на него в последний раз. На его перекошенное лицо, на рубашку в шоколаде, на портфель, из которого торчал кусок бисквита. Он выглядел жалко. Не страшно, а именно жалко. Как капризный ребенок, который впервые получил сдачи.
— Прощай, Сережа. Иди к папе. Он отмоет.
Она захлопнула дверь перед его носом. Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
С той стороны раздался глухой удар кулаком в металл, затем поток мата, обещания расправы, крики о том, что она пожалеет. Марина прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали, но это была дрожь не от страха, а от адреналина освобождения.
Она открыла глаза и посмотрела на свою квартиру. В коридоре валялись его тапки. На кухне был разгром, словно там прошла битва. Испорченный торт, лужи сиропа, рассыпанная мука. Убытки были огромными. Завтрашний день обещал быть адом: объяснения с клиентом, возврат денег, поиск новых заказов.
Но впервые за три года воздух в квартире был чистым. В нем пахло ванилью, сахаром и шоколадом. И больше ничем посторонним.
Марина оттолкнулась от двери, перешагнула через тапки мужа и пошла на кухню. Она взяла тряпку. Нужно было убраться. А потом она замесит новое тесто. Потому что жизнь продолжается, и она будет сладкой, хочет этого Сергей или нет…