— Ты что, совсем сдурела? Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — заорал Роман, едва переступив порог квартиры и увидев в коридоре пустоту там, где ещё утром стояли стоптанные тапки его отца.
Алиса стояла в дверях кухни, сжимая в руках мокрую тряпку, которой только что остервенело оттирала жирные пятна со стола. Её трясло. Не от страха, а от того мерзкого чувства брезгливости, которое накапливалось в ней последние три дня и сегодня наконец прорвало плотину терпения. В квартире всё ещё стоял тяжёлый, кислый запах дешёвого табака, смешанный с запахом немытого старческого тела. Этот смрад, казалось, впитался в обои, в обивку дивана, даже в её собственные волосы.
— Я спрашиваю, где отец? — Роман сделал шаг к ней, его лицо побагровело. — Я звоню ему, а он трубку не берёт! Ты что, выгнала его?
— Твой отец ходит по нашей кухне в грязных трусах и курит в форточку! Я просила его сто раз одеваться при мне! Меня тошнит от этого зрелища! Я только что отдала ему чемодан и выпроводила в подъезд! Пусть ищет гостиницу, где разрешено вести себя как свинья! — заявила жена мужу, глядя ему прямо в глаза.
Она не собиралась оправдываться. Три дня ада. Три дня, когда Григорий Ильич, решивший навестить сына, превратил их уютную "двушку" в привокзальный сортир.
— Ты кого свиньёй назвала? Моего отца? — Роман швырнул ключи на тумбочку так, что с неё слетела квитанция за свет. — Человека, который меня вырастил? Да ты в своём уме вообще? Он пожилой человек, у него привычки! Ему, может, жарко!
— Жарко? Рома, он чешет свои гениталии, сидя за столом, когда я ем! — закричала Алиса, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. — Он сморкается в кухонное полотенце! В то самое, которым я вытираю посуду! Я сегодня зашла на кухню, а он стоит у окна, расставив ноги, в этих своих серых семейниках, с которых чуть ли не песок сыплется, и дымит прямо в комнату! Весь подоконник в пепле, в кружке с моим чаем бычок плавает!
— Ну и что? Не заметил, с кем не бывает, — отмахнулся Роман, словно речь шла о случайно пролитой воде. — Подумаешь, покурил. Он всю жизнь курит. Ему что теперь, на улицу бегать с пятого этажа? Ноги больные, между прочим.
— А мне плевать на его ноги, если он не уважает мой дом! — Алиса швырнула тряпку в раковину. — Я не нанималась сиделкой к деградирующему хаму. Он мне сегодня сказал, что я суп пересолила и что "баба должна знать своё место". Это нормально по-твоему?
Роман прошёл на кухню, демонстративно не разуваясь. Грязные следы от его ботинок остались на только что вымытом ламинате. Он открыл холодильник, достал пиво, открыл его с громким пшиком и сделал большой глоток, не сводя злых глаз с жены.
— Значит так, — процедил он сквозь зубы. — Ты сейчас закроешь свой рот. Отец приехал ко мне. В мой дом. И он будет вести себя так, как ему удобно. Захочет — будет голым ходить. Захочет — будет курить в постели. А если тебе, принцессе, что-то не нравится, то проблема не в нём.
— Ты серьёзно сейчас? — Алиса не верила своим ушам. — Ты предлагаешь мне терпеть вонь и хамство? Ты видел унитаз после него? Он даже ёршиком не пользуется, Рома! Там зайти невозможно без противогаза!
— Он старый человек! — рявкнул Роман, ударив ладонью по столу. — Имеет право! А ты обязана создать уют и комфорт моему гостю. А не выставлять его за дверь как собаку. Ты хоть представляешь, как это выглядит? Что соседи скажут? Сын приютил отца, а невестка-стерва выгнала на лестницу!
Он резко развернулся и пошёл в коридор. Алиса побежала за ним, пытаясь преградить путь.
— Не смей его возвращать! Я не пущу его обратно! Я только всё проветрила!
— Отойди, — Роман грубо оттолкнул её плечом, так что она ударилась спиной о косяк двери. — Я сейчас пойду и приведу отца. И он будет жить здесь столько, сколько захочет. Неделю, месяц, год. И ты будешь молчать и улыбаться. А если ещё раз откроешь рот на тему его трусов или курения — вылетишь следом за своим чемоданом. Ты меня поняла?
Он рванул ручку входной двери, распахивая её настежь. С лестничной площадки тут же потянуло сигаретным дымом. Григорий Ильич никуда не ушёл. Он сидел на своём чемодане прямо под их дверью, смачно затягиваясь очередной дешёвой папиросой и стряхивая пепел прямо на коврик соседей. Увидев сына, он лишь криво усмехнулся, обнажив жёлтые, прокуренные зубы.
— Ну что, Ромка, — прохрипел старик, не вставая. — Угомонилась твоя истеричка? Или мне тут ночевать?
— Заходи, бать, — громко сказал Роман, специально, чтобы слышала Алиса. — Заходи, ты дома. А с этой я сейчас разберусь.
Григорий Ильич ввалился в квартиру, шаркая стоптанными ботинками, с которых на коврик тут же посыпались комья уличной грязи. Он даже не подумал вытереть ноги. С победным видом, тяжело дыша и распространяя вокруг себя волну кислого запаха пота вперемешку с перегаром, он протащил свой старый, раздутый чемодан прямо по чистому полу, оставляя на ламинате грязные, жирные полосы от колёсиков.
— Ну, вот я и дома, — хмыкнул он, бросив плотоядный взгляд на побледневшую невестку. — Думала, выставила старика, и всё? Хрен тебе.
Он прошёл на кухню, по-хозяйски отодвинул стул ногой и плюхнулся на него, широко расставив ноги. Ткань его серых тренировочных штанов натянулась на коленях пузырями.
— Ромка, есть давай! — крикнул он, не оборачиваясь. — Я пока там на лестнице торчал, проголодался, как собака. И пивка бы холодненького, горло промочить.
Роман засуетился вокруг отца, словно лакей. Он торопливо достал из холодильника ещё одну банку пива, с треском открыл её и поставил перед отцом. Пена перелилась через край и потекла по столу, но никого из мужчин это не смутило. Григорий Ильич с жадностью припал к банке, громко глотая и причмокивая, а потом смачно рыгнул, вытирая рот тыльной стороной ладони, на которой чернели обломанные, грязные ногти.
— Алиса! — рявкнул Роман, видя, что жена так и стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди. — Ты оглохла? Отец есть хочет. Где борщ? Разогревай давай!
— Я не буду его обслуживать, — тихо, но твёрдо сказала Алиса. Её трясло от отвращения. — Он только что оскорбил меня. Он пришёл в грязной обуви на кухню. Посмотри на его руки, Рома! Он их даже не помыл!
Григорий Ильич медленно повернул голову к невестке. Его маленькие глазки сузились, а на губах заиграла гадкая ухмылка. Он демонстративно засунул палец в ухо, покрутил им там, а потом вытер о свои штаны.
— Ишь ты, цаца какая, — проскрипел он. — Руки ей мои не нравятся. Я этими руками твоего мужа вырастил, дура. А ты, Ромка, распустил бабу. Совсем она у тебя страх потеряла. В моё время за такое поперёк лавки клали и вожжами учили уму-разуму.
— Ты прав, батя, — кивнул Роман, и в его голосе зазвучали стальные нотки, которых Алиса раньше не замечала. — Совсем от рук отбилась. Ничего, сейчас исправим.
Роман шагнул к плите, схватил кастрюлю с борщом, который Алиса варила два часа, стараясь сделать приятное мужу, и с грохотом поставил её на стол перед отцом. Прямо так, холодную. Потом швырнул рядом половник и кусок хлеба.
— Ешь, пап. Не обращай внимания на эту истеричку.
— А что, и поем! — Григорий Ильич зачерпнул половником гущу прямо из кастрюли, отправил в рот и начал громко чавкать, брызгая красными каплями на скатерть. Жир тёк по его небритому подбородку. — Нормальный супец, только мяса пожалела, стерва.
Алису замутило. Зрелище было настолько омерзительным, что ей захотелось выбежать из комнаты. Свекор сидел, развалившись, почёсывая волосатую грудь, которая виднелась из-под майки-алкоголички, и хлюпал супом, словно свинья у корыта. Он специально издавал эти звуки, наслаждаясь её реакцией.
— Рома, он ест из общей кастрюли! — не выдержала она. — Мы потом это есть должны?
— А ты не будешь, — усмехнулся Роман, открывая себе пиво и присаживаясь рядом с отцом. — Ты сегодня вообще без ужина останешься, раз такая гордая. Будешь смотреть, как нормальные мужики отдыхают.
— Вот это правильно, сынок, — одобрил отец, вытирая жирные пальцы о край скатерти. — Бабу надо в строгости держать. А то ишь, выдумала — мыться, переодеваться. Я у себя дома, как хочу, так и хожу. А она тут никто, приживалка. Квартира-то твоя, Ромка?
— Моя, батя.
— Ну вот. Значит, ты тут хозяин. А она пусть спасибо скажет, что не на улице ночует. Слышь, ты! — он ткнул в сторону Алисы половником. — Принеси-ка пепельницу. Курить охота.
— Здесь не курят! — взвизгнула Алиса.
— Неси, кому сказал! — ударил кулаком по столу Роман, и его лицо исказилось от злости. — Отец хочет курить! Быстро! Или я сейчас сам встану, и тебе мало не покажется!
Алиса замерла. Она смотрела на своего мужа и не узнавала его. Это был не тот Роман, за которого она выходила замуж. Это была какая-то жалкая копия его отца — такое же хамло, упивающееся своей маленькой властью. Она поняла, что спорить сейчас бесполезно и даже опасно. Эти двое, объединённые пивом и чувством безнаказанности, превратились в одну мерзкую, агрессивную массу.
Григорий Ильич, не дождавшись пепельницы, достал из кармана мятую пачку, вытянул сигарету и, чиркнув зажигалкой, с наслаждением затянулся, выпустив густую струю едкого дыма прямо в сторону Алисы.
— Во, другое дело, — довольно крякнул он, стряхивая пепел в тарелку с недоеденным хлебом. — Учись, сынок, как с бабами надо. А то сядут на шею и ножки свесят.
Алиса молча развернулась и вышла из кухни, слыша за спиной их пьяный, одобрительный смех.
Спустя час кухня напоминала дешёвую забегаловку на окраине города, где санитарные нормы не соблюдались со дня основания. Дым стоял коромыслом — плотный, сизый, он лениво клубился под потолком, впитываясь в занавески, которые Алиса выбирала с такой любовью всего месяц назад. Теперь эти шторы пожелтели от никотина, словно постарели на десять лет за один вечер. На столе, среди грязных тарелок с засохшими остатками еды и лужиц пролитого пива, возвышалась гора окурков. Пепельницы уже не хватало, и Григорий Ильич, не долго думая, начал бросать «бычки» прямо в пустую банку из-под шпрот, масло в которой смешивалось с пеплом, создавая отвратительную чёрную жижу.
Алиса сидела в гостиной, пытаясь не дышать, но смрад проникал даже сквозь закрытую дверь. Голоса на кухне становились всё громче, развязнее и наглее. Мужчины, объединившись против «общего врага» в лице чистоты и порядка, чувствовали себя королями жизни.
— Вот я тебе говорю, Ромка, баба — она как собака, — разглагольствовал отец, громко рыгая после каждого глотка. — Если ты ей поводку дашь, она тебе на шею сядет и гадить начнёт. А ты распустил! Смотри, ходит тут, фыркает. Цаца! Моя покойная, мать твоя, слова мне поперёк не смела сказать. Знала, кто в доме хозяин. А эта? Тьфу!
— Да я сам виноват, пап, — пьяно поддакивал Роман. Его голос изменился до неузнаваемости: исчезли нотки интеллигентности, появилось какое-то дворовое, быдлячее гоготанье. — Думал, по-человечески с ней, а она, видишь, как заговорила. Уважения — ноль. Я ей всё, а она нос воротит от родного отца.
Алиса не выдержала. Ей нужно было воды, и терпеть жажду из-за страха перед двумя пьяными животными она не собиралась. Резко распахнув дверь, она вошла на кухню.
Картина, представшая перед ней, была ещё хуже, чем она себе представляла. Григорий Ильич, разгорячённый алкоголем, стянул с себя майку. Его дряблое, волосатое тело блестело от пота. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и ковырял вилкой в зубах, выуживая оттуда застрявшие куски мяса и сплёвывая их прямо на пол. Роман сидел напротив, подобострастно заглядывая отцу в рот, и подливал ему водки, которую они где-то откопали в недрах шкафов.
— О, явилась не запылилась! — загоготал свёкор, увидев невестку. — Чё, принцесса, проголодалась? Садись, доедай, тут хлеба корка осталась.
— Мне нужна вода, — ледяным тоном произнесла Алиса, стараясь смотреть поверх их голов, чтобы не видеть этого тошнотворного зрелища.
Она подошла к раковине, но путь ей преградила нога свёкра. Он специально вытянул её, положив пятку с жёлтой, потрескавшейся кожей прямо на соседний стул.
— А волшебное слово? — ухмыльнулся он, глядя на неё мутными, налитыми кровью глазками. — Или тебя родители не учили, как со старшими разговаривать надо?
— Убери ноги, — процедила Алиса. — Ты находишься в приличном обществе, а не в хлеву.
— Слышь, ты! — Роман ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула грязная посуда. — Ты как с отцом разговариваешь? Закрой рот и извинись! Сейчас же!
— За что извиняться? За то, что он превратил нашу кухню в помойку? Рома, посмотри на себя! Ты же сидишь в грязи, в дыму, слушаешь этот бред и киваешь, как болванчик! Тебе самому не противно?
— Мне противно только от твоего нытья! — взревел муж, вставая и нависая над ней. От него несло перегаром так сильно, что Алису чуть не вывернуло. — Отец дело говорит. Ты здесь никто, понятно? Ты здесь живёшь, пока я разрешаю. И если отцу удобно сидеть без майки — он будет сидеть без майки. Если он хочет положить ноги на стол — он их положит! Это мой дом и мои правила!
— А ты, Ромка, не горячись, — лениво протянул Григорий Ильич, почесывая живот. — Пусть она нам закусить сообразит. А то водка греется, а жрать нечего. Эй, ты, метнись-ка к холодильнику. Огурчиков там порежь, колбаски. Давай-давай, шевели булками.
Алиса замерла с кувшином воды в руках. Это был предел. Они обсуждали её в третьем лице, как сломанную бытовую технику, прямо в её присутствии. Никаких границ, никакого стеснения. Просто два самца, упивающихся своей безнаказанностью.
— Я не буду ничего резать, — тихо сказала она. — И обслуживать вас не буду. Я не служанка.
— Ты жена! — заорал Роман, хватая её за локоть и больно сжимая пальцы. — А жена обязана ублажать мужа и его гостей! Ты забыла, кто тебя кормит? Кто за эту квартиру платит? Ты думаешь, ты такая независимая? Да ты без меня — ноль без палочки!
Григорий Ильич одобрительно крякнул, опрокидывая очередную стопку.
— Во-во, сынок. Учи её. Бабу надо ломать, пока молодая. Потом поздно будет. А не поймёт — так гони в шею. Найдёшь другую, покладистую. Вон их сколько, дур, бегает. Любая рада будет такому мужику с квартирой.
— Слышала, что отец сказал? — Роман тряхнул Алису так, что вода из кувшина выплеснулась ей на халат и на пол. — Или ты сейчас же накрываешь на стол и ведёшь себя как нормальная баба, или вали отсюда вслед за своими принципами. Мне надоело терпеть твоё кислое лицо.
Алиса вырвала руку, чувствуя, как на коже остаются синяки. Внутри неё что-то оборвалось. Страх исчез, уступив место холодной, звенящей ярости. Она посмотрела на мужа — на его перекошенное злобой лицо, на слюну в уголках губ, на расстёгнутую рубашку. А потом перевела взгляд на свёкра, который с интересом наблюдал за сценой, словно смотрел увлекательное шоу, продолжая ковырять в зубах.
— Вы два сапога пара, — сказала она с отвращением. — Гнилые, вонючие сапоги.
Григорий Ильич захохотал, обнажая гнилые пеньки зубов: — Ой, напугала! Ромка, дай ей леща, чтоб заткнулась. А то у меня от её голоса аппетит портится.
Роман шагнул к жене, занося руку. В его глазах не было ничего человеческого — только пьяная дурь и желание выслужиться перед папашей, доказать, что он "мужик".
— Ещё одно слово, Алиса, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Ещё одно слово, и ты пожалеешь, что вообще на свет родилась. Марш к плите, живо!
Алиса отступила на шаг, едва не поскользнувшись на пролитой воде. Ситуация накалилась до предела. Воздух звенел от напряжения, а вонь дешёвых сигарет и мужского пота, казалось, стала осязаемой, липкой паутиной, окутывающей всё вокруг.
— А ну стоять! — рявкнул Роман, когда Алиса попыталась сделать шаг назад, к спасительной прохладе коридора. — Ты не поняла? Я сказал — к плите! Отец ждёт закуску.
Григорий Ильич, довольный произведённым эффектом, вальяжно откинулся на спинку стула. Его дряблый живот, поросший седой щетиной, ритмично вздымался. Он смотрел на невестку с тем особым, липким превосходством, которое бывает у людей, привыкших утверждаться за счёт слабых. Ему нравилось это шоу. Нравилось, как сын, ещё вчера ходивший по струнке, превращается в цепного пса, готового порвать любого по команде хозяина. Старик затянулся сигаретой до самого фильтра, так, что бумага начала тлеть, и, прищурившись, выпустил струю дыма прямо в потолок, где уже образовалось жёлтое пятно копоти.
— Ромка, да не ори ты так, — лениво прошамкал он, стряхивая пепел мимо переполненной банки прямо на скатерть. — Видишь, баба в ступоре. Ей надо помочь. Стимул, так сказать, дать.
Он наклонился вперёд, громко, с хрипом втянул в себя воздух носом, собирая мокроту где-то в глубине глотки, и с отвратительным, булькающим звуком харкнул прямо под ноги Алисе. Густой, жёлтый плевок шлепнулся на чистый ламинат в сантиметре от её домашних тапочек.
— Вот теперь порядок, — осклабился свёкор, обнажая гнилые корни зубов. — А то чисто больно у тебя, аж глаза режет. Давай, хозяюшка, тряпку в зубы и за работу. Сперва тут подотри, а потом и огурчики порежь.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и тяжёлым сопением Романа. Алиса смотрела на грязное пятно на полу, и внутри у неё что-то щёлкнуло. Последний предохранитель перегорел. Брезгливость сменилась холодной, ослепляющей яростью. Она медленно подняла глаза на мужа.
— Ты это видел? — её голос звучал глухо, будто из бочки. — Твой отец только что плюнул на пол в моем доме.
— В моём доме! — взвился Роман, его лицо пошло красными пятнами. — И если отец плюнул, значит, так надо! Значит, ты плохо убираешь! Убирай, сука, живо!
Он схватил её за плечи и с силой толкнул в сторону раковины. Алиса ударилась бедром о край столешницы, от боли перехватило дыхание, но она устояла.
— Вы — животные, — выплюнула она им в лица. — Два грязных, вонючих животных. Вы стоите друг друга. Живите в своём дерьме, захлебнитесь в нём!
Она схватила со стола тяжёлую керамическую кружку с недопитым чаем — ту самую, в которой ещё утром плавал окурок, — и с размаху швырнула её в стену над головой свёкра. Кружка разлетелась на мелкие осколки, тёмная жижа брызнула на обои, на лысину Григория Ильича, на его серую майку.
Старик испуганно втянул голову в плечи и матерно выругался, прикрываясь руками.
— Ты что творишь, дрянь?! — взревел Роман, бросаясь на жену. Он не ударил, но схватил её за шиворот халата и поволок в коридор, как нашкодившего щенка. Ткань затрещала.
— Пошла вон! — орал он, брызгая слюной ей в лицо. — Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было! Я терпел, я пытался по-хорошему, но ты берегов не видишь! На отца руку подняла?! На святое?!
Он вышвырнул её в прихожую так, что Алиса едва не упала, запутавшись в коврике. Роман тут же подскочил к вешалке, сорвал её куртку, сумку, какие-то вещи, попавшиеся под руку, и швырнул всё это в кучу на пол перед входной дверью.
— Уматывай! Вали на все четыре стороны! И ключи на тумбочку! — он тяжело дышал, его глаза были безумными, налитыми кровью и водкой. — Не нравится, как отец себя ведёт? Не нравится, как я живу? Ищи себе принца! А здесь живут мужики! Настоящие мужики, поняла?!
Из кухни донёсся голос Григория Ильича, который уже оправился от испуга и теперь снова чувствовал себя хозяином положения: — Гони её, Ромка! Гони эту шалаву! Мы с тобой и без неё проживём! Баб — пруд пруди, а отец у тебя один! Давай, под зад её коленом!
Алиса молча, дрожащими руками натянула джинсы прямо поверх домашних штанов, влезла в ботинки, даже не завязывая шнурки. Её трясло, зубы стучали, но она не проронила ни слезинки. Ей было не больно, ей было невыносимо гадко, словно она искупалась в помойной яме. Она схватила сумку, бросила ключи на пол, прямо под ноги беснующемуся мужу.
— Забирай, — сказала она тихо. — Оставайся с ним. Вы идеально подходите друг другу. Надеюсь, вы сгниёте в этой квартире вместе.
— Пошла вон! — заорал Роман и с силой распахнул входную дверь. — И не смей возвращаться, когда приползёшь прощения просить! Не пущу!
Алиса вышла на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, но после смрада квартиры он казался чистейшим горным эфиром. За спиной с грохотом захлопнулась железная дверь. Щёлкнул замок. Потом ещё один оборот. И ещё.
Она осталась стоять в полумраке подъезда, слыша, как за дверью её бывшего дома раздаётся громкий, пьяный хохот двух мужчин.
— Ну что, сынок, — донёсся приглушённый металлом голос Григория Ильича. — Давай, наливай! За свободу! Наконец-то баба с возу! Теперь хоть поживём по-человечески, без этих её "помой руки", "не кури". Хозяева!
— За нас, батя! — отозвался Роман. — За мужиков!
Послышался звон стаканов. Алиса медленно пошла вниз по лестнице. С каждым шагом ей становилось легче. Она оставляла позади не просто квартиру, а душный, прокуренный склеп, где нормальная жизнь была невозможна. Там, за железной дверью, в клубах табачного дыма и запахе перегара, остались два существа, выбравшие грязь вместо чистоты, и хаос вместо уважения. Это был их выбор. И их финал…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ