Седьмое февраля. Вечер.
День годовщины. А вечер — подарок от мужа.
Билеты в Мариинский. Старая сцена. Та самая, где когда-то сидели императоры и императрицы в ложе. Где аплодировали, шикали, бросали цветы. Где история не просто висит на стенах — она пропитала каждый паркет, каждое кресло, каждый занавес.
Я не знала, что мы идём. Муж сказал: «Одевайся красиво». Я спросила: «Куда?» Он: «Увидишь». Вот такие у него сюрпризы. Двадцать лет — и всё ещё умеет удивлять.
Опера была Моцарта. «Так поступают все женщины, или Школа влюблённых». Никогда не слышала. Погуглила быстро в такси по дороге — легонькая комедия, водевиль. Что-то типа Фигаро с переодеваниями. Мужское, женское, всё в кучу. Ну, Моцарт же.
Пришли. Зал огромный, золотой, с лепниной под потолком. Я смотрела наверх и думала: вот он, Петербург. Не тот, что на открытках. А настоящий. Величественный. Тот, ради которого сюда едут.
Сели в первом ряду. Прямо перед оркестром. Я никогда так близко не сидела. Обычно где-нибудь на балконе, или вообще вверху, где уже шея устаёт смотреть вниз. А тут — бац. Первый ряд. Почти на сцене.
Поднялся занавес. Зазвучала музыка. И я закрыла глаза.
Знаете, в опере есть моменты, когда хочется просто слушать. Без картинки. Без сюжета. Без всего. Только звуки. Голоса, которые летят над залом. Оркестр, который играет так, будто это последний раз в жизни.
А ещё в Мариинке есть субтитры. Вверху, как в кинозале. На русском. Очень удобно, потому что итальянский я не понимаю. Сопрано поёт: «О боже мой!» И субтитры эту фразу показывают долго. Очень долго. Потому что музыка длинная. И так три раза. Опера же.
Я смотрела то на сцену, то на субтитры, то на оркестр. И оркестр меня зацепил больше всего.
В первом ряду видно всё. Струнные справа — скрипки, виолончели. Духовые слева — валторны, гобои, литавры. Дирижёр — иностранец, не знаменитый Гергиев. Но играл так, будто душу отдаёт. Руки летают, палочка мелькает, лицо напряжённое. Простите, певцы на сцене. Мне почему-то музыканты всегда интереснее для наблюдения.
Вот скрипач — молодой такой, волосы взъерошены. Играет и улыбается. Видно, что ему нравится. А вот виолончелист — серьёзный, седой. Сидит, как будто каменный. Но пальцы летают по грифу. И звук такой тёплый, бархатный. Я закрываю глаза и представляю: вот я виолончелист. Играю Моцарта. В Мариинском. В первом ряду сидит кто-то и слушает меня.
Открываю глаза. Нет, это не я. Это он. А я — зритель. И мне повезло.
Наряды на сцене красивые. Кринолины, парики, шпаги. История смешная — все переодеваются, всех обманывают, все влюбляются не в тех. Типичный Моцарт. Лёгкий. Воздушный. Как шампанское.
А театр... Театр величественен. Прекрасен. Я в Большом не была никогда. То билетов нет, то времени, то настроения. А тут — хоть в Мариинском побывала. И не просто побывала. А в первый ряд. На двадцатилетие.
Муж сидел рядом. Смотрел на сцену. Иногда кивал. Иногда улыбался. Потом спросил: «Нравится?» Я кивнула. Больше ничего не сказала. Потому что слова были лишние.
Два с лишним часа пролетели незаметно. Занавес опустился. Аплодисменты. Певцы выходили кланяться. Дирижёр — тоже. Музыканты встали. Все счастливые. Все уставшие. Все настоящие.
Мы вышли на улицу. Февральский вечер. Холодно, но не морозно ещё. Город спит. Или нет — вон, машины едут, люди идут. А мы стоим и не хотим уходить.
Муж спросил: «Пойдём куда-нибудь поужинаем?» Я покачала головой: «Давай домой. С чаем у окна». Он понял. Потому что двадцать лет — это когда понимают без слов.
Приехали в апартаменты. Заварили чай. Сели у окна. Внизу — огни Петербурга. Справа — Исаакий. Слева — Петропавловка. А мы — просто сидим. Молчим. И думаем каждый о своём.
Я думала о Моцарте. О том, как он написал эту оперу в 34 года. И как она звучит через двести с лишним лет. И как мы с мужем сидели в первом ряду. И как это был подарок на двадцать лет.
Двадцать лет. И Моцарт. И Мариинка. И первый ряд.
Лучшего подарка не придумаешь.