Мы не разговаривали три года. А сегодня она приснилась мне в мамином платье
Проснулась в три ночи — сердце колотится. Лежу, смотрю в потолок и понимаю: надо ехать.
Собралась за полчаса. Кофе не пила, зубы не чистила — просто натянула джинсы и в машину. Трасса пустая, только фары режут темноту и мысли крутятся: а вдруг прогонит? Вдруг не откроет? Вдруг зря?
Мы не виделись три года. Поссорились из-за ерунды — из-за маминой вазы, которую обе хотели себе. Сказали друг другу такое, что не забудешь. И замолчали. Совсем. Как чужие.
В семь утра я торможу у её подъезда. Сижу, смотрю на окна третьего этажа. Свет горит. Она всегда вставала рано, даже в выходные.
Поднимаюсь. Лифт не вызываю — иду пешком, чтобы протянуть время. На площадке стою минуту, прислушиваюсь к себе. Потом звоню.
Дверь открывается.
Она стоит в мамином платье. В том самом, крепдешиновом, в мелкий цветочек, которое мама надевала на наши выпускные. Я его не видела десять лет, с тех пор как мамы не стало.
— Входи, — говорит тихо. — Я чай поставила.
Захожу. На кухне всё как в детстве — тот же сервиз, те же ложки в банке, те же занавески. Она наливает чай, подвигает мне сахарницу.
— Третью ночь мама снится, — говорит, не поднимая глаз. — Всё показывает на тебя и молчит. Я сегодня встала, её платье достала, надела. Думаю, если ты не приедешь — значит, всё.
Я смотрю на неё и вдруг вижу: она постарела. У висков седина, руки уже не те, и в глазах такая усталость, что мне самой дышать трудно.
— А я приехала, — говорю. — Ты как узнала?
— Не знала. Просто платье надела.
Мы молчим. За окном светает, где-то лает собака, из соседней квартиры пахнет блинами. Обычное утро. Обычное чудо.
— Прости меня, — говорю.
Она качает головой, встает, обнимает. Платье мамино пахнет нафталином и чем-то далеким, тёплым, что уже не вернуть.
Но мы — вернулись.