Лифт дернулся и пополз вниз. Я смотрела на свое отражение в зеркальной двери и не узнавала себя. Платье было красивым. Светло-сиреневое, струящееся, я купила его две недели назад на распродаже. Очень хотела порадовать мужа.
— Ты что, издеваешься? — прошипел он, нажимая кнопку первого этажа. — Мы к моему начальнику едем, а не на пляж. Сними это немедленно.
— Но Миша, — я поправила лямку. — Мне кажется, оно скромное. И цвет...
— Не позорь меня, надень нормальное платье, — перебил он, даже не глядя в мою сторону.
Я вжалась в угол лифта. Захотелось провалиться сквозь пол, только бы не видеть его брезгливого лица. Мы ехали к его боссу на день рождения. Я готовилась, переживала, хотела понравиться. А оказалось — позорю.
Лифт остановился. Двери открылись, и Миша вышел, не оборачиваясь. Я осталась стоять. На ватных ногах, с колотящимся сердцем.
Мы познакомились пять лет назад. Я работала администратором в небольшой гостинице, он приехал в командировку и поселился у нас на две недели. Красивый, уверенный, с дорогими часами. Ухаживал красиво, говорил, что таких девушек, как я, больше не делают. Скромных, домашних, уютных.
Моя мама работала всю жизнь санитаркой в больнице, папа ушел, когда мне было три года. Жили в малогабаритной двушке с бабушкой. Я привыкла донашивать вещи за двоюродными сестрами, привыкла экономить, привыкла быть незаметной.
Миша стал для меня принцем. Он приехал на дорогой машине, водил в рестораны, дарил цветы. Через полгода мы поженились. И я переехала в его квартиру — просторную, светлую, с огромным гардеробом, где мои скромные вещи потерялись среди его костюмов и рубашек.
Свекровь, Вера Ивановна, приняла меня холодно.
— Ну что ж, Мишенька выбрал, нам с тобой, мама, остается только смириться, — сказала она в первую же встречу, окинув меня взглядом, от которого захотелось закутаться в плед и исчезнуть.
1. время я старалась. Очень старалась. Идеально убирала, готовила по рецептам из интернета, молчала, когда Вера Ивановна приходила без предупреждения и переставляла мои кастрюльки.
— Соль кладешь от души, а надо щепоткой, — учила она, заглядывая в суп. — И мясо пересушила. Миша с детства любит, чтобы соком.
Я кивала, проглатывая обиду. Миша отмалчивался. А когда я пыталась пожаловаться, морщился:
— Мама старой закалки, ей виднее. Учись, пока она добрая.
Год назад Вера Ивановна сломала ногу, поскользнувшись на гололеде. Месяц в больнице, потом долгая реабилитация. Живет она одна в трехкомнатной квартире, ухаживать некому. Миша тогда сказал:
— Надо маму забирать. Квартиру сдадим, деньги нам пригодятся.
Я молчала. Наша квартира — его, куплена до брака. Моего мнения никто не спрашивал. Так Вера Ивановна переехала к нам. В мою, как оказалось, не мою, жизнь.
Первые две недели она была тихой и беспомощной. Спасибо говорила, чай просила принести в постель. Я ухаживала, мыла, готовила, кормила с ложечки. Потом нога зажила, и Вера Ивановна пошла на поправку. Вместе с ногой росла и ее власть в нашем доме.
— Зачем ты купила эти полотенца? Они жесткие, Мишину кожу царапают.
— Опять курица? У моего сына гастрит, ему нужна другая еда.
— Ты почему на рынок не съездила? У нас мясо в магазинах — одна вода.
Миша молчал. Смотрел телевизор или утыкался в телефон. А я превратилась в прислугу. Бесплатную, без выходных и права голоса.
— Я не поеду, — сказала я, когда мы вернулись в квартиру.
Миша уже снял пиджак и прошел на кухню. Вера Ивановна сидела там, пила чай с ватрушками, которые я испекла утром.
— Что внушительный не поедешь? — он даже не обернулся. — Я Сергею уже сказал, что мы будем.
— Скажи, что заболела.
— Ты чего устраиваешь? — он повернулся. — Я из-за тебя перед людьми краснеть должен?
— Ты передо мной краснеть должен, — тихо сказала я.
Вера Ивановна подняла брови, откусывая ватрушку.
— Ой, какие мы нежные. Миша, я же говорила, избаловала ты ее. Современные девушки работать не хотят, зато требования как у королев.
Я смотрела на них. На мужа, который когда-то говорил, что я самая красивая. На свекровь, которая доедала мою выпечку и тут же меня унижала.
И вдруг вспомнила бабушку. Она умерла два года назад, оставив мне старую дачу в области. Маленький домик, покосившийся забор, участок в шесть соток. Я ни разу туда не ездила — то работы, то дела. Да и Миша говорил: «Кому нужна эта развалюха, продай, пока хоть что-то дают».
— Я поеду на дачу, — сказала я. — Завтра.
— Какую дачу? — Миша короткие видео.
— Бабушкину. Поживу там немного.
— С ума сошла? Там же печка, воду носить надо. Ты и спички в руках не держала.
— Научусь.
Вера Ивановна хмыкнула.
— Оставь ее, Миша. Поживет, поймет, где тепло и уют. Через неделю приползет, пыль с ног стряхивать будет.
Я вышла из кухни. Пошла в спальню, достала старый рюкзак, сложила самое необходимое. Миша зашел через полчаса.
— Ты серьезно?
— Да.
— Ладно, — кивнул он. — Отдохни. Через пару дней соскучишься.
Он не верил, что я уеду. И я сама не верила. Но утром вызвала такси и уехала.
Дача встретила меня запахом сырости и запустения. Домик стоял темный, окна запыленные, на крыльце прошлогодние листья. Я открыла дверь, вошла. Внутри было чисто — бабушка перед смертью все прибрала. Стол, две кровати, печка, шкаф с посудой. На стенах выцветшие фотографии.
Я села на табуретку и заплакала. От жалости к себе, от обиды, от страха. Что я здесь буду делать одна? Как топить печь? Где брать воду?
Первые три дня были адом. Я научилась растапливать печь, обожгла руки, закоптила потолок. Воду носила из колонки за два дома, мылась в тазу. Спала под тремя одеялами, потому что ночью было холодно. Ела макароны с тушенкой, потому что готовить на печи не умела.
На четвертый день пришла соседка, тетя Зина. Постучала в окно, зашла без спроса, оглядела меня с ног до головы.
— Бабушкина внучка? Я тебя маленькой помню. Что ж ты тут одна, беда какая?
Я молчала, боялась разреветься.
— Ладно, не тушуйся, — она поставила на стол банку молока и завернутые в тряпку пирожки. — Завтра приходи ко мне, покажу, как печь управлять. И воду у меня на участке есть, скважина своя, нечего по колонке бегать.
Тетя Зина стала моим спасением. Она учила меня всему: как замесить тесто, как топить баню, как солить капусту. Я слушала, запоминала, делала. Руки болели, спина ныла, но я впервые за долгие годы чувствовала, что живу. Не существую, не обслуживаю, а именно живу.
Миша звонил каждый день. Сначала строго:
— Ты когда возвращаешься? Маме нужна помощь.
Потом растерянно:
— Тут без тебя бардак, Вернуться не думала?
Потом зло:
— Совсем с катушек съехала? Люди в отпуск на море ездят, а она на печке картошку печет.
Я слушала и молчала. А потом отключала телефон и шла в огород. Тетя Зина дала рассады, и я ковырялась в земле, сажала помидоры, огурцы, кабачки. Грязи было много, сил мало, но внутри росло что-то новое. Твердое и спокойное.
Через месяц приехала Вера Ивановна.
Я как раз красила забор, в старых джинсах и майке, волосы выгорели, нос облез. Она вышла из такси, оглядела меня и поморщилась.
— Господи, на кого ты похожа. Собирайся, поедем домой. Миша без тебя исхудал весь.
Я опустила кисть.
— Я здесь живу.
— Глупости, — она прошла мимо меня в дом. Через минуту выскочила обратно. — Там печка воняет! У тебя тараканы не завелись? С ума сойти, как можно жить в такой нищете?
Я молчала. Смотрела на нее и видела вдруг не властную свекровь, а чужую, нервную женщину. Которая боится остаться без удобной прислуги.
— Собирай вещи, я сказала. Или ты думаешь, Миша будет за тобой по деревням бегать? У него работа, карьера. Ты жена или кто?
— А кто я? — спросила я тихо.
Вера Ивановна опешила.
— В смысле? Жена, кто же еще.
— Нет, — я покачала головой. — Я была прислугой. Бесплатной, удобной, молчаливой. А здесь я человек.
Она смотрела на меня, открыв рот. Потом лицо перекосилось.
— Да как ты смеешь! Я твоей матери позвоню, я ей все расскажу! Неблагодарная!
— Звоните, — кивнула я. — Мама обрадуется, что я на свежем воздухе. Она всегда хотела, чтобы я дачу любила.
Вера Ивановна уехала через час. Я не поехала.
Осенью я подала на разрыв брака.
Миша примчался на дачу, ходил по участку, заглядывал в баню, трогал забор.
— Ты с ума сошла? — повторял он. — Что здесь хорошего? Зимой снега по пояс, от города далеко. Вернись, я все прощу.
— Что простишь? — спросила я.
Он запнулся.
— Ну... что уехала. Мама, кстати, согласна, что перегнула. Она извинится, если надо.
— Не надо, — я покачала головой. — Иди, Миша. Живи свою жизнь.
Он уехал злой, хлопнув дверцей машины. А я пошла в дом, затопила печь, сварила суп из своих овощей. И впервые за долгое время улыбнулась.
В ноябре приехала тетя Зина, постучала в окно.
— Слышь, соседка, там участок рядом продают. Недорого, хозяин в город уезжает. Бери, вместе веселее.
Я подумала. Денег у меня не было, только материнский капитал, который я не использовала. И бабушкина дача. Я позвонила нотариусу, оформила документы, продала Мишины подарки — кольцо и серьги. Через месяц у меня было два участка и план на жизнь.
В мае пришло письмо от свекрови.
«Ты нас не жди, — писала Вера Ивановна. — Миша новую женщину нашел, приличную, с квартирой. А ты как хотела? Будешь теперь век в деревне кукушкой жить, старая дева. Мы тебе поможем — вещи твои на помойку вынесли, чтоб не захламляли. Живи как знаешь».
Я прочитала, сложила письмо и сунула в печку. Бумага вспыхнула, скрутилась, превратилась в пепел.
Вечером пришла тетя Зина с дочкой, Леной. Лена приехала из города в гости, с мужем и двумя детьми. Сидели на веранде, пили чай с вареньем, смеялись. Мальчишки бегали по участку, лазили по деревьям, кричали.
— А у тебя хорошо, — сказала Лена, оглядывая мой дом. — Уютно. И спокойно.
Я кивнула. Смотрела, как садится солнце за соседскими крышами, как горят окна в домах, как пахнет свежескошенной травой и пирогами.
Ночью, когда все ушли, я вышла на крыльцо. Звезд было много, луна светила ярко, где-то лаяли собаки. Я обняла себя за плечи и вдруг поняла — мне не холодно. И не страшно. И не одиноко.
Я здесь была своя.
Через два года ко мне приехала мама. Села на крыльце, оглядела цветы, баню, новый забор, теплицу.
— Дочка, — сказала тихо. — А я ведь боялась за тебя. Думала, сломаешься.
Я покачала головой.
— Не сломалась, мам. Сложилась заново.
Она вздохнула, достала платок, промокнула глаза.
— Ты прости, что я тогда... не заступилась. Думала, у тебя семья, любовь. А оно вон как вышло.
— Хорошо вышло, мама. Хорошо.
Мы сидели на крыльце, пили чай с мятой. Солнце садилось, и было так тихо и мирно, что я слышала, как бьется мое сердце.
Ровно, спокойно, сильно.