Первый раз он ударил в 2003 году. Я тогда решила: больше не буду его злить.
Замужем я уже три года, дочке годик. Муж работал на заводе начальником смены, уставал, нервничал. Я понимала. Думала: у всех бывает, главное — не доводить до края.
Только края всё не было. Каждый раз он объяснял, каждый раз я кивала. «Довела», «сама виновата», «в другой раз думай». И я думала. Старалась говорить тише, ходить тише, быть незаметнее.
Двадцать шесть лет я была незаметной. А потом поняла, что меня просто нет.
На плите кипел борщ. Я стояла у окна и смотрела, как во дворе мужик из третьего подъезда выгуливал собаку. Часы показывали без пятнадцати восемь.
Алексей придёт в восемь. Может, раньше.
Я проверила, выключена ли конфорка под картошкой, переставила тарелки поближе к краю стола — так удобнее накрывать, — потом передвинула обратно. Не надо лишний раз давать повод. Разбитая тарелка — это уже повод.
Мы живём на пятом этаже девятиэтажки на Тутаевском шоссе. Двушка, которую Алексей получил от завода ещё в девяносто восьмом. Я сюда переехала в двухтысячном, после свадьбы. Двадцать шесть лет назад. Тогда линолеум на кухне был другой — светлый, почти чистый. Сейчас у плиты он потрескался и потемнел.
Я думала, что буду здесь счастлива.
Хлопнула дверь подъезда. Не наша — слышно по звуку. Я выдохнула и взяла половник.
Алексей пришёл в четверть девятого. Снял куртку в коридоре, бросил на вешалку — не повесил, именно бросил, я это слышу по звуку. Прошёл в гостиную, включил телевизор. Я подождала минуту и позвала:
— Ужин готов.
Он не ответил. Это нормально. Это значит: услышал, сейчас придёт.
Я налила борщ, поставила хлеб, достала из холодильника масло. Алексей сел, посмотрел на тарелку.
— Жирный.
— Я мясо срезала, — сказала я.
— Значит, невкусный.
Я ничего не ответила. Он ел молча. Телевизор в гостиной бубнил. За окном стемнело.
Я мыла посуду и думала про Катю. Она позвонила утром — сказала, что приедет в пятницу. Я обрадовалась так, что голос дрогнул. Катя засмеялась: «Мам, всё нормально, просто соскучилась». Она живёт в Екатеринбурге уже семь лет — сначала учёба, потом работа, теперь своя жизнь. Звонит раз в неделю, иногда реже.
Я скучаю по ней постоянно.
— Катька едет, — сказала я Алексею, когда он принёс тарелку на кухню.
Он поставил её в раковину. Не ответил.
— В пятницу.
— Слышал, — буркнул он.
Я думала, он обрадуется. Всё-таки дочь. Всё-таки два года не виделись. Но Алексей уже уходил в гостиную — досматривать новости.
Я вытерла руки. Посмотрела на холодильник — там фотография: Катя лет пятнадцати, Алексей держит её за плечи, оба смеются. Когда это было. Когда он мог смеяться вот так — без причины, просто потому что хорошо.
Я думала, что это время ещё вернётся.
Ночью я лежала и слушала, как Алексей спит. Ровно, тяжело. Мне не спалось. Я пересчитывала в голове: пятница, суббота, воскресенье. Три дня. Надо купить продукты, надо постелить в комнате Кати чистое. Там всё стоит как было — кровать, полка с зайцем, старые книги. Катя говорила: «Не убирай, мам. Пусть стоит».
Я не убираю.
В половине второго я встала, прошла на кухню, налила воды. Холодильник гудел. За окном было тихо.
Я стояла и не понимала, чего боюсь. Просто боялась — и всё.
* * *
В среду вечером я позвонила Кате сама.
— Приедешь в пятницу с утра или к вечеру?
— С утра, наверное. На электричке.
— Хорошо. Я буду дома.
Помолчала. Потом добавила:
— Кать. Папа сейчас немного... нервный. Ты постарайся не спорить с ним, ладно? Просто чтобы выходные хорошо прошли.
В трубке была пауза. Такая, какую я не люблю.
— Мам, — сказала Катя. — Я поняла.
Она поняла. Она всегда понимала — с детства. Я думала тогда, что это хорошо: умная, не лезет на рожон, знает, когда промолчать. Только потом, гораздо позже, я поняла, чему именно учила её этими разговорами.
Но это было потом. А тогда я повесила трубку и почувствовала что-то похожее на облегчение.
Алексей зашёл на кухню, когда я уже убирала телефон.
— С кем говорила?
— С Катей. Она в пятницу приедет.
Он молчал секунду. Я не смотрела на него — вытирала стол.
— Долго трепались.
— Минут пять, не больше.
— Что рассказывала?
— Про работу немного. Когда приедет.
— Про меня говорила?
Я обернулась. Он стоял в дверях, смотрел на меня.
— Нет, — сказала я. — Про тебя не говорила.
Он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел.
— Я слышал — что-то насчёт «папа».
— Сказала, что ты устаёшь. Что не надо тебя нагружать.
— Значит, всё-таки говорила.
Голос у него был ровный. Это хуже, чем когда орёт. Когда ровный — я никогда не знаю, что дальше.
— Алёш, — начала я.
— Значит, обсуждаешь меня с дочерью.
— Я просто хотела, чтобы всё прошло хорошо.
Он сделал шаг. Я не успела ничего. Пощёчина была резкой — я ударилась щекой о дверцу шкафа, из глаз сразу пошли слёзы. Не от боли — от неожиданности, хотя какая тут неожиданность, я же знаю этот тон, знаю эту паузу, я всё знаю.
— Хотела, чтобы хорошо, — повторил он, уже тихо. — Так не обсуждай меня за спиной.
Он вышел. Я стояла у шкафа и держалась за щёку.
Слёзы высохли быстро. Я умею быстро.
Пошла в ванную, посмотрела в зеркало. Красное пятно — к утру пройдёт. Намочила полотенце холодной водой, приложила. Села на край ванны.
Я думала: только бы до пятницы всё успокоилось. Только бы при Кате не было ничего. Она приедет, побудет три дня, уедет — и всё снова войдёт в колею.
Я думала, что так и будет.
Среди ночи я лежала и слушала, как он спит. Дышит ровно. Как будто ничего не было.
Как будто ничего никогда не было.
* * *
Катя приехала в пятницу около десяти. Я встретила её у подъезда — специально вышла, увидела, как она идёт с рюкзаком от остановки. Похудела немного. Или мне казалось.
Обнялись. Она пахла другими духами — новые купила, что ли.
— Как доехала?
— Нормально. Поезд задержали на полчаса, но ничего.
— Есть хочешь?
— Мам, я только с поезда.
— Ну я спросила.
Мы поднялись. Алексей был дома — суббота-воскресенье у него выходные, но в пятницу смена до трёх. Ещё не пришёл.
Катя зашла в свою комнату, поставила рюкзак, посмотрела на зайца на полке.
— Стоит, — сказала она.
— Стоит, — подтвердила я.
Она обернулась, посмотрела на меня. Я улыбнулась.
День прошёл тихо. Алексей пришёл, поздоровался с Катей — коротко, без особого тепла, но и без грубости. Поел. Ушёл смотреть телевизор. Катя со мной на кухне — пила чай, рассказывала про работу, про подруг. Я слушала и думала: вот видишь, всё нормально. Я зря боялась.
На следующий день испортилось.
Алексей с утра был не в духе — что-то позвонили с завода, какие-то проблемы со сменой. Он ходил из комнаты в комнату, бубнил под нос. Я старалась не попадаться. Катя читала в своей комнате — я была рада, что она там.
За обедом он придрался к супу. Я не помню уже к чему именно — к соли, кажется. Катя сидела напротив, молчала. Я ответила что-то тихое, примиряющее. Алексей повысил голос. Я сжала ложку и промолчала.
— Пап, — сказала Катя. Спокойно так, без вызова. — Может, не надо?
Он посмотрел на неё.
— Что «не надо»?
— Ну так. Мы просто обедаем.
Пауза была долгой. Я не дышала.
Алексей встал, взял тарелку и ушёл в гостиную. Молча.
Мы с Катей остались вдвоём. Она смотрела в окно. Я смотрела на неё.
— Не надо было, — сказала я тихо.
— Что?
— Ему говорить. Не надо было.
Катя повернулась ко мне.
— Мам.
— Ты не знаешь, как он потом.
— Я знаю, как он потом, — сказала она. — Я двадцать лет это знаю.
Я не нашлась что ответить.
Вечером Алексей вернулся на кухню. Я мыла посуду. Он встал у меня за спиной и начал — тихо, методично, про то, что Катя лезет не в своё дело, что я её распустила, что в доме должен быть порядок. Я слушала и тёрла кружку. Потом он схватил меня за плечо и развернул.
Катя стояла в дверях кухни.
Он отпустил меня. Ушёл в спальню. Дверь закрылась.
Мы с Катей молчали.
Утром, когда Алексей ещё спал, я пришла к ней в комнату. Она сидела на кровати, заяц лежал рядом.
— Кать. Мне нужна помощь.
Она посмотрела на меня.
— Помоги мне уйти. Хоть как-нибудь. Хоть на время.
Долгая пауза.
— Мам. Я не могу тебя взять к себе, у меня комната в общаге.
— Я не прошу к тебе. Просто... не знаю. Что-нибудь придумаем.
Катя смотрела на свои руки.
— Ты уже столько раз говорила, что уйдёшь.
— В этот раз по-другому.
Она молчала долго. Потом:
— Мама. Ты сама это выбрала. Я не могу выбрать за тебя.
Встала. Начала собирать рюкзак.
Уехала в полдень.
* * *
Я собрала сумку в понедельник. Пока Алексей был на смене.
Долго стояла перед шкафом и думала, что брать. Взяла документы, смену одежды, зубную щётку. Фотографию Кати со стены — ту, где ей пятнадцать. Сняла аккуратно, положила сверху.
Вышла. Дверь закрыла своим ключом. Не хлопнула.
Комнату нашла через объявление в интернете — двенадцать метров в коммуналке на Советской улице, пять тысяч в неделю. Хозяйка открыла, показала: кровать, тумбочка, труба в углу, чужое постельное в розовую клетку. Пахло чужим бытом — чьей-то едой, чьим-то мылом.
— Берёте?
— Беру.
Вечером позвонила Галине — подруге с завода, мы вместе в бухгалтерии уже лет восемь.
Телефон звонил долго. Она не взяла трубку.
Я написала сообщение: «Галь, я ушла от Алексея. Можем поговорить?»
Она ответила через полчаса: «Ой, Марин, я сейчас вся в делах, давай потом?»
Потом не случилось.
Я думала, что уйти — это и есть самое трудное. Что потом как-то наладится. Что позвоню дочери, скажу: ушла. Она скажет: молодец, мама. Приедет. Поможет.
Катя не позвонила ни в тот день, ни через неделю. Я набрала сама. Она взяла трубку.
— Я ушла, — сказала я.
— Слышу. Хорошо.
— Хорошо?
— Ну... хорошо, что ушла.
Пауза.
— Ты как сейчас?
— Сняла комнату. Пока разберусь.
— Ну и правильно.
И всё. Разговор закончился через три минуты. Она сказала, что на работе аврал.
Я сидела на чужой кровати в розовую клетку и смотрела на трубу в углу.
Прошёл месяц.
На заводе мы с Алексеем работаем в одном здании — я в бухгалтерии на втором этаже, он начальник смены, его кабинет в том же крыле. Иногда пересекаемся в коридоре. Первый раз я увидела его через три недели после ухода — он шёл навстречу, я шагнула к стене, пропустила. Он прошёл мимо, не взглянул.
Я потом долго стояла у стены и не понимала, что чувствую.
Он не искал меня ни одного дня.
Катя звонит раз в две недели. Спрашивает: «Как ты?» Я отвечаю: «Нормально». Она говорит: «Ну и хорошо». Мы разговариваем минут пять. Она не спрашивает про комнату, про деньги, про то, как мне здесь. Я не рассказываю.
Ночами за стеной соседи смотрят телевизор. До полуночи, иногда дольше. Я лежу и слушаю чужие голоса сквозь стену.
Я думала, что уйти — это начало. Что будет страшно, но потом лучше. Что найдётся кто-то рядом — подруга, дочь, кто угодно, — кто скажет: держись, ты молодец.
Никто не сказал.
Двадцать шесть лет я была женой. Теперь я — жилец комнаты номер три в коммуналке на Советской улице. Плачу пять тысяч в неделю. Хожу на работу. Уступаю дорогу в коридоре.
Ушла.
Только некуда.
* * *
А вы бы смогли уйти? Или тоже бы объясняли себе, что «сами довели»? Напишите в комментариях.