Деньги не пахнут, но memories — еще как
Говорят, нельзя войти в одну реку дважды. Но никто не предупреждает, что эта река может течь прямо у тебя под окнами, а на ее берегу — стоять твое прошлое с таким видом, будто у него есть на это полное право.
Я думала, что самое страшное позади. Что встреча в кафе была пиком эмоций, после которого наступит облегчение. Я наивно полагала, что моя броня выдержала удар, пусть и с вмятиной.
Я ошиблась.
Утром следующего дня я пила кофе на своей маленькой кухне, когда в дверь позвонили. Настойчиво, длинно, так, как умел звонить только один человек на свете.
Гена.
Я замерла с чашкой в руке, молясь, чтобы мне показалось. Но звонок повторился. Более требовательный.
— Алина, открой! Я знаю, что ты там! — Голос сквозь дверь звучал глухо, но ясно.
Я запахнула поплотнее халат — старый, растянутый, в котором обычно не показывалась даже курьеру — и распахнула дверь.
На пороге стоял Гена. В руках он держал мой шарф. Тот самый, кашемировый, цвета пыльной розы, который он подарил мне на восьмое марта года за три до развода. Воротник его пальто был поднят, волосы растрепаны ветром, а в глазах плескалась такая отчаянная решимость, что у меня перехватило дыхание.
— Ты зачем приехал? — спросила я, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь. — Мог бы через почту отправить.
— Мог бы, — он протянул мне шарф, но, когда я потянулась, не отпустил. — Но мы не договорили.
— Нам не о чем договаривать.
— О Тимофее есть о чем.
Это был запрещенный прием. Удар ниже пояса. И он знал это.
Я отступила в сторону, пропуская его внутрь. Гена вошел в мою стерильную квартиру и остановился посреди комнаты, оглядываясь. Я вдруг увидела свое жилье его глазами: безликое, холодное, чужое. Ни одной фотографии на полках, ни одной личной вещи. Только дизайнерская мебель и идеальный порядок.
— У тебя здесь как в больнице, — тихо сказал он. — Ты же всегда ненавидела больницы.
— Зато легко убираться, — отрезала я. — Говори про Тимофея и уходи.
Гена вздохнул, провел рукой по волосам. Этот жест я помнила слишком хорошо. Так он делал, когда не знал, с чего начать трудный разговор.
— У него день рождения через две недели. Восемь лет. — Гена посмотрел на меня. — Я хочу устроить ему праздник. Настоящий. Не в кафе с аниматорами, а дома. В нашем... в том доме, где мы жили. Пока его еще не продали. В последний раз.
— Зачем? — выдохнула я.
— Потому что он просит. — Голос Гены дрогнул. — Он вчера сказал мне, что хочет задуть свечи там, где научился их задувать. Где мы все были вместе.
В горле встал ком. Я представила глаза Тимофея, такие же серо-голубые, как у отца, и полные той детской надежды, которая не знает взрослых обид.
— Я подумаю, — выдавила я.
— Алин, — Гена сделал шаг ко мне. — Я знаю, что виноват. Я знаю, что поступил как последний...
— Не надо. — Я подняла руку, останавливая его. — Не надо мне сейчас про вину. Это ничего не изменит.
Он замолчал, но не уходил. Стоял и смотрел на меня так, будто пытался запомнить. А потом перевел взгляд на мои руки и замер.
— Ты сняла кольцо, — сказал он тихо.
Я инстинктивно спрятала правую руку в карман халата. Дурацкая привычка — все еще носить обручальное кольцо целый год после развода. Я сняла его только месяц назад, когда поняла, что металл начал стирать кожу до мозоли.
— А ты носишь, — ответила я. — Это что-то значит?
Гена усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Это значит, что я идиот, который до сих пор не может поверить, что все разрушил. — Он достал из кармана пальто конверт. — Здесь документы от риелтора. Посмотри с юристом. Я позвоню завтра насчет Тимофея.
Он положил конверт на тумбочку у входа и направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.
— Знаешь, чего мне не хватает больше всего?
Я молчала, боясь спугнуть эту странную, болезненную откровенность.
— Твоего смеха. — Его голос сел. — Ты смеялась так, что у тебя нос морщился. А после того, что я сделал... ты перестала смеяться совсем. Я знаю. Я следил. На всех фотографиях у тебя глаза пустые.
Дверь за ним закрылась, а я так и осталась стоять посреди комнаты, в старом халате, сжимая в руках кашемировый шарф цвета пыльной розы.
Я вспомнила, как покупала это кольцо. Маленький бутик в старом центре, мы только поженились, денег почти не было. Гена хотел взять кредит, чтобы купить мне «нормальное», с бриллиантом, а я выбрала самое простое, тонкое, гладкое. «Это же не украшение, — сказала я ему тогда. — Это символ. Он должен быть легким, чтобы не мешал любить». Как же глупо это звучит сейчас.
Весь день я не могла найти себе места. Работа не шла, эскизы для нового проекта казались бездарными, цвета — грязными. Я перебирала образцы тканей и видела только его глаза.
А вечером позвонила Светлана.
Странно, но мы не общались с ней после развода. Я заблокировала ее номер, удалила из всех соцсетей, сделала вид, что этой женщины просто не существует в природе. И вдруг — звонок с незнакомого номера. Я ответила, потому что ждала звонка от поставщиков.
— Алина, привет. Не бросай трубку, — услышала я голос, который невозможно было забыть. Мягкий, вкрадчивый, с кошачьими нотками. — Нам нужно поговорить.
— Нам не о чем говорить, — мой голос прозвучал на удивление спокойно.
— О Гене есть о чем. — Она сделала паузу, и в этой паузе мне почудилась усмешка. — Он ко мне вернулся, ты знаешь? Мы снова вместе.
В груди что-то оборвалось и полетело вниз, в ледяную пустоту. Я села на пол, прямо посреди разбросанных образцов, прижимая телефон к уху.
— Зачем ты мне звонишь?
— Чтобы ты знала. И чтобы не строила иллюзий. — Голос Светланы стал жестче. — Я видела, как ты на него смотрела в кафе. Не надо. Он мой. Он всегда был моим, просто раньше ты этого не понимала.
— Ты сука, — выдохнула я.
— Возможно, — легко согласилась она. — Но он выбрал меня. Дважды. Задумайся об этом.
Она отключилась. А я так и сидела на полу, среди красивых, дорогих тканей, и смотрела в одну точку. Где-то внутри меня умирала та самая глупая надежда, которая посмела ожить вчера при запахе его парфюма.
Он носит кольцо. Он привез мне шарф. Он говорит о моем смехе.
И при этом он спит с ней.
Снова.
На следующий день я приехала в офис к риелтору. Подписать бумаги. Гена уже был там — сидел в кресле, нервно листая какой-то журнал. Увидев меня, встал.
— Алин, я вчера...
— Подпиши здесь. — Я ткнула пальцем в нужную строку документа, даже не взглянув на него. — И здесь.
— Ты чего такая? — Он взял ручку, но не спешил ставить подпись. — Что случилось?
— Ничего. — Я достала из сумки папку с документами. — Давай быстрее. У меня клиент через час.
— Алина. — Он вдруг накрыл мою руку своей ладонью. Теплой, сухой, такой знакомой. — Посмотри на меня.
Я подняла глаза. И в них, в моих, было столько боли, что он отшатнулся.
— Ты виделся с ней? — спросил он вдруг.
— А что, она пожалуется тебе, что я нагрубила? — усмехнулась я. — Не волнуйся, я была с ней предельно вежлива. Для суки.
Гена побледнел.
— Это не то, что ты думаешь.
— Гена, — я мягко высвободила руку. — Мне плевать, что это. Правда. Просто подпиши. И давай закончим этот цирк.
Он подписал. Молча. Риелтор, чувствуя напряжение, быстро собрал документы и пообещал перевести деньги в течение недели.
Мы вышли на улицу вместе. Весеннее солнце било в глаза, заставляло щуриться, но не грело.
— Алин, — Гена остановил меня у выхода. — Я не вернулся к ней. Это ложь. Мы расстались окончательно через месяц после... всего. Она звонит, пишет, но я...
— Мне все равно, — перебила я. — Правда. Ты можешь быть с кем хочешь. Ты свободный человек. Как и я.
Я развернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за локоть.
— Тогда почему ты злишься?
— Потому что! — Я вырвала руку, и слезы, которые я сдерживала весь день, брызнули из глаз. — Потому что она имеет право звонить мне и говорить гадости, а я должна это слушать! Потому что ты стоишь здесь, такой красивый, такой родной, и разбиваешь мне сердце снова, просто существуя рядом! Потому что я ненавижу тебя за то, что ты сделал, но я, кажется, до сих пор...
Я не договорила. Слова застряли в горле колючим комом.
Гена смотрел на меня так, будто перед ним разверзлась земля.
— Что? — хрипло спросил он. — До сих пор что?
Я покачала головой, вытерла слезы тыльной стороной ладони и, развернувшись, пошла прочь.
— Алина! — крикнул он вдогонку.
Я не обернулась. Просто шла вперед, сжимая в кармане ключи от своей пустой, холодной квартиры, и думала о том, что есть вещи, которые невозможно починить. Как разбитую вазу. Можно собрать осколки, склеить, даже закрасить трещины, но внутри она всегда будет помнить тот момент, когда упала и разлетелась на куски.
И в этот момент в моем телефоне завибрировало сообщение.
Не от Гены. От Тимофея.
«Мам, а папа сказал, что мы будем праздновать мой день рождения все вместе. Это правда? Я так хочу, чтобы вы оба были. Ты придешь?»
Я остановилась посреди тротуара, глотая слезы и пытаясь придумать ответ, который не разобьет маленькое сердце моего сына. И поняла, что такого ответа не существует.
Продолжение следует...