Они познакомились на скучном корпоративе в честь Дня строителя, куда Владу потащила подруга Наташка, пообещавшая море халявного алкоголя и холостых мужиков. Влада тогда работала в бухгалтерии небольшой фирмы, жизнь её текла размеренно, без особых потрясений: дом — работа — фитнес по средам. Ей было уже двадцать девять, и мысли о замужестве и детях посещали её всё чаще, но без надрыва.
Глеб стоял у стойки бара, задумчиво теребя салфетку и, судя по взгляду, был тут где угодно, но не в этой пьяной толпе. Наташка, как торпеда, врезалась в него, завопив: «О, Глеб! Ты же вроде архитектор? А это Влада, она цифры любит». Глеб посмотрел на Владу немного затравленными глазами, но улыбнулся. Улыбка у него была тёплая.
Через полгода осторожных, почти стеснительных ухаживаний, когда он мог пропасть на неделю, а потом позвонить и сказать: «Прости, завал на объекте. Давай просто погуляем в парке?», Влада поняла, что влюбилась в его молчаливость, в привычку теребить мочку уха, в то, как он мог смотреть в одну точку, думая о чём-то своем. Она не спрашивала о причине его задумчивости. Женская интуиция подсказывала: там не просто производственные неурядицы.
Перед свадьбой он вдруг спросил:
— Влад, а ты веришь, что у человека может быть только одна настоящая любовь?
Влада замерла с чашкой чая в руках. Вопрос повис в воздухе.
— Не знаю, Глеб, — осторожно ответила она. — Наверное, любовь разная бывает. Первая, последняя, глупая, взрослая.
— А если первая и есть самая главная? И если её не стало, всё остальное — это просто попытка заткнуть дыру? — он резко перевел взгляд на неё, и Влада увидела в его глазах такую тоску, что ей стало не по себе.
— Глеб, ты меня пугаешь. Что случилось-то? Хватит загадками говорить.
Он тогда отмахнулся, сказал, что это он так, философствует, начитался умных книжек. Влада поверила. Точнее, сделала вид, что поверила. Очень хотелось замуж, очень хотелось верить, что дыра, о которой он говорит, закроется её любовью.
Свадьба была скромной. Квартиру, двушку в спальном районе, покупали вскладчину: её родители подкинули, его отец продал старую «Волгу» и докинул остатки от бабушкиного наследства. Записали квартиру на Глеба. «Он глава семьи», — сказал тогда его папа, Виктор Петрович, мужчина серьезный, военный в отставке.
Влада не спорила. Какая разница, на кого записано, если они одно целое?
Первые два года были прекрасны. Глеб работал, Влада вела быт. Они редко ссорились, а если и возникали трения, Глеб закрывался в ванной с книжкой или уезжал на велике по городу на несколько часов. Возвращался молчаливый, но спокойный. Влада научилась не лезть в душу, когда он «такой». Думала, это просто черта характера.
Когда Влада забеременела, Глеб преобразился. Он стал внимательным, заботливым, чуть ли не носил её на руках. По ночам гладил ещё плоский живот и шептал что-то. Однажды она проснулась и услышала: «Сашок, ты там как? Давай, расти быстрее, папка тебе гоночный трек соберет». Влада рассмеялась.
— Глеб, с чего ты взял, что Сашок? А если это Сашенька?
— Не, — отрезал он с неожиданной уверенностью. — Я знаю. Будет пацан. Я даже имя придумал — Александр. Круто же?
— А если девочка? — не унималась Влада.
Глеб как-то странно напрягся, улыбка сползла с его лица.
— Если девочка… ну, посмотрим. Но будет пацан, я чувствую.
Он так и говорил: «Сын», «Пацан», «Наследник». Влада сначала посмеивалась, потом начала слегка раздражаться. Ей хотелось дочку, маленькую принцессу в розовых платьицах. Она представляла, как будет заплетать ей косички, покупать куклы. Но спорить с Глебом в его состоянии эйфории не хотелось. Пусть радуется.
На УЗИ пошли вместе. Глеб держал её за руку, ладонь у него была влажная от волнения. Врач долго водила датчиком по животу Влады, потом наконец произнесла:
— Ну что, родители, поздравляю. Ждете девочку. Здоровая, активная, все показатели в норме.
Влада аж засветилась вся, сжала руку Глеба, ожидая увидеть его счастливое лицо. А он молчал. Просто смотрел на экран монитора, где мелькали очертания маленького тельца.
— Глеб? — позвала Влада. — Ты слышишь? Дочка у нас!
— Да, — выдавил он из себя. — Хорошо. Доча. Это тоже хорошо.
Весь день он ходил сам не свой. Влада списывала это на неожиданность. Ну, хотел мальчика, а тут девочка — надо же переварить. К вечеру, когда они сели ужинать, она решила вернуться к приятному — к выбору имени.
— Глеб, давай обсудим, как назовем нашу девочку? Мне нравится имя Милана. Или может, Ева? А как тебе Алиса?
Глеб отложил вилку, посмотрел на неё в упор. Взгляд у него был странный, отсутствующий, но в то же время жесткий.
— Нет, — сказал он. — Никаких Алис. Назовем её Полина.
— Полина? — удивилась Влада. — Красивое имя. А почему именно Полина?
— В честь Полины, — ответил Глеб так, будто это всё объясняло.
— В честь какой Полины? — не поняла Влада. — У нас вроде родственниц с таким именем нет.
— Это не родственница, — Глеб помолчал, потом, видимо, решился. — Это моя девушка. Ну, когда я учился ещё. Мы должны были пожениться.
Влада почувствовала, как внутри что-то холодное начало подниматься от желудка к горлу.
— Ты никогда не рассказывал. И что с ней? Расстались?
— Она погибла, — голос Глеба был ровным, как асфальт. — В аварии. На восьмом месяце беременности. Ребенок, мой сын, тоже погиб.
Владе показалось, будто заложило уши. Перед глазами поплыли круги. Беременна. Погибла. Сын.
— Глеб… — прошептала она, протягивая руку. — Господи, Глеб, как же ты молчал? Сколько мы вместе — и ни слова?
— А что я должен был сказать? — он резко отодвинул стул. — Привет, я Глеб, у меня трагедия, пожалей меня? Я не хотел, чтобы ты смотрела на меня как на инвалида.
— Я бы не смотрела! Я бы поддержала! — Влада вскочила, чувствуя, как дрожат ноги. — Но называть дочь в честь твоей погибшей невесты? Глеб, это же ненормально! Это мертвое имя! Ты хочешь, чтобы наша дочь всю жизнь жила под знаком той трагедии?
— Она жива в моем сердце! — вдруг заорал Глеб так, что Влада вздрогнула и отшатнулась. Лицо его перекосилось, побелело. — Ты не понимаешь! Я люблю её больше жизни! Больше всего на свете! А ты… ты просто… ты не понимаешь!
— Кого я не понимаю? — закричала в ответ Влада, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Тебя? Да я тут душу перед тобой разворачивала пять лет! Я думала, мы семья! А я просто грелка для твоего одинокого сердца? Ты всё это время с ней жил, в прошлом, а я так, рядышком?
— Не смей так говорить! — Глеб рубанул воздух рукой. — Ты не имеешь права!
— Это ты не имеешь права! — Владу трясло. — Ты не имеешь права называть моего, нашего ребенка чужим именем! Этого не будет!
— Будет! — рявкнул Глеб. — Я так решил! Это мой ребенок! И я хочу, чтобы в нем была частица её!
— Твоего? — Влада горько усмехнулась сквозь слезы. — Твоего? А кто его девять месяцев вынашивает? Кто рожать будет? Ты? А ну её, твою Полину! Не бывать этому! Если ты такой одержимый, иди и живи с её портретом!
— Заткнись! — Глеб с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнули тарелки. — Ты ничего не знаешь! Ты никто! Ты просто случайность в моей жизни! Поняла? Случайность! Не жди меня больше!
Он вылетел из кухни, через минуту хлопнула входная дверь. Влада осталась стоять посреди разгромленной кухни, схватившись за живот. Ребенок внутри заворочался, толкнулся. «Прости, маленькая, прости, — шептала Влада, сползая по стене на пол. — Прости, что у тебя такой отец».
Первый день она проревела. Названивала мужу, но телефон был выключен. Писала сообщения без ответа. Она чувствовала себя ужасно. Пять лет брака, пять лет жизни с человеком, который всё это время носил в себе другую женщину. И не просто носил, он поклонялся ей.
Второй день Влада пролежала, глядя в потолок. Есть не хотелось. Мысли ворочались тяжелые, как камни. Она вспоминала его уходы в себя, его молчание, его странный взгляд, его уверенность в том, что будет мальчик. Конечно, он ждал сына. Того самого, нерожденного сына от Полины. А дочь ему не нужна. Точнее, нужна, но только как сосуд для памяти о Ней.
На третий день Влада вдруг успокоилась. Слезы закончились. Она приняла душ, поела, потому что надо было думать о ребенке, и начала собирать сумку. Всё, хватит. Она устала быть «случайностью».
Глеб вернулся вечером третьего дня. Вошел уверенно, как хозяин. Влада стояла в прихожей с уже застегнутой сумкой. Увидев мужа, она онемела. Глеб был бледный, осунувшийся, но в глазах горел лихорадочный огонь. Он был в футболке, и демонстративно выставил вперед левое плечо.
— Смотри!
Влада смотрела и не верила своим глазам. На плече, во всю его ширину, красовалась свежая татуировка. Это был портрет. Портрет девушки с длинными волосами и грустными глазами. Под портретом было выведено: «Полина. Навеки».
— Ты… ты с ума сошел, — выдохнула Влада. — Ты совсем больной?
— Это моя память, — голос Глеба звенел. — Это то, что я должен был сделать давно. Чтобы она всегда была со мной.
— А мы? — Влада кивнула на свой живот. — Я и твоя дочь? Мы что, не с тобой?
Глеб посмотрел на её живот, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение.
— При чем здесь вы? Это другое. Ты же живая, а её нет. Ты должна понять.
— Я должна понять? — Влада взяла сумку. — Это ты должен понять, Глеб. Я ухожу от тебя.
— Куда ты пойдешь? — он нахмурился.
— К родителям. Подальше от тебя и от твоего склепа, который ты называешь жизнью.
— А как же квартира? — вдруг спросил он, и это было так нелепо и цинично в данной ситуации, что Влада даже рассмеялась.
— А что квартира? Живи в ней со своей нарисованной Полиной. Места много. Я подам на развод и на алименты. А дочь свою я назову так, как я захочу.
— Это мой ребенок! — Глеб шагнул к ней.
— Ребенок? — Влада остановилась в дверях и обернулась. — Какой же это твой ребенок, Глеб? Мы просто случайность, ты сам сказал. Так что прощай, случайный человек. Живи с той, которая навеки. А нам жить надо.
Она вышла, и не став ждать лифта, побежала вниз по лестнице, глотая слезы и шепча: «Тише, маленькая, тише. Мы справимся. Обязательно справимся».
На улице моросил дождь. Влада шла к остановке, прижимая к себе сумку, и думала о том, что, наверное, правильно всё сделала. Больно было невыносимо, но внутри росло упрямое и живое. То, что Глеб со своей мертвой любовью уже никогда не сможет убить.
*** * ***
Прошло два месяца. Глеб звонил несколько раз. Сначала были истеричные сообщения: «Вернись, я без тебя не могу». Потом, когда Влада не отвечала, пошли другие: «Ты разрушаешь семью! Ребенок должен расти с отцом!» Потом пришло СМС от его матери, Людмилы Ивановны, женщины властной и всегда недолюбливающей Владу: «Влада, одумайся. У Глеба тяжелый период, войди в положение. Мужчине нужна поддержка, а не упреки. Ты обязана понять его горе». Влада прочитала и стерла.
На развод она подала через загс. Процесс обещал быть быстрым. Глеб на заседания не являлся, присылал вместо себя адвоката, который ныл про «раздел имущества, нажитого в браке». Влада махнула рукой: «Забирайте всё. Мне ничего не надо. Только алименты на ребенка, когда родится».
Родила она в конце мая. Крепкую, черноглазую девочку, с папиной ямочкой на подбородке. Влада долго смотрела на неё в роддоме и решила: никаких Милан и Алис. Назовет-ка она её Варварой. Варя. Просто, красиво, по-русски.
Через неделю после выписки, когда Влада кормила Варю, в дверь квартиры родителей позвонили. Мать Влады, Тамара Петровна, открыла и охнула. На пороге стоял Глеб. Худой, обросший щетиной, с дико горящими глазами.
— Где она? — спросил он, не здороваясь. — Я хочу увидеть дочь.
Тамара Петровна попыталась его не пустить, но он отодвинул её плечом и прошел в комнату. Влада, увидев его, инстинктивно прижала Варю к груди.
— Ты что здесь забыл? — голос её был тверд, хотя внутри всё дрожало.
— Увидеть хочу, — повторил Глеб, глядя на сверток в её руках. — Покажи.
— Не подходи, — Влада встала. — Ты зачем пришел? Деньги принес?
— При чем тут деньги? — он мотнул головой. — Я на ребенка посмотреть пришел. Я имею право. Это моя кровь.
— Ах, твоя кровь? — Влада горько усмехнулась. — А пару месяцев назад кто-то говорил, что я случайность? Что любит другую больше жизни.
Глеб дернулся, как от пощечины.
— Не смей её трогать. Ты ничего не понимаешь. Я тогда был не в себе. Я переживал. Я люблю вас. Вернись.
— Поздно, Глеб, — Влада покачала головой. — Я тебя разлюбила. В тот момент, когда ты ушел на три дня к своей мертвой девушке, а меня, живую беременную жену, бросил одну. В тот момент, когда ты набил себе её харю на плече. Ты выбрал ее.
— Это просто татуировка, как память! — закричал он. — А ты живая, ты здесь! Я же к тебе пришел!
— Ты пришел не ко мне, — Влада посмотрела ему в глаза. — Ты пришел посмотреть на свою собственность. У меня Варвара и она тебе не достанется.
— Варвара? — Глеб скривился, будто лимон съел. — Какая еще Варвара? Я же сказал — Полина!
— А я сказала — нет, — отрезала Влада. — Уходи. Ты здесь чужой. Вон из моей жизни.
— Ты! А я… я ненавижу тебя! Из-за тебя у меня ничего не осталось! Ты разрушила мою последнюю связь с ней!
— Боже, какой же ты жалкий, — тихо сказала Влада. — Иди и нас оставь в покое. Ты нам не нужен. Ты опасен.
В этот момент из коридора вышел отец Влады, Виктор Степанович, мужчина крупный, молчаливый. Он встал в дверях, сложил руки на груди и посмотрел на Глеба. Ни слова не сказал, просто посмотрел.
Глеб попятился. Пробормотал что-то вроде: «Я ещё приду. Это мой ребенок». И выскочил за дверь.
Виктор Степанович подошел к дочери, обнял её вместе с внучкой.
— Не бойся, дочка. Пусть только сунется. Я этому уроду все ноги переломаю, если он к вам приблизится.
Влада уткнулась носом в отцовское плечо. Она была дома, с теми, кто её любит. С теми, для кого она не случайность, а родная кровь. А Глеб… Что ж, у каждого свой берег. У него — берег призраков.
*** * ***
Глеб, не желая платить алименты, попытался было оспорить отцовство, но генетическая экспертиза, которую оплатил Виктор Степанович, подтвердила: Варвара — его дочь. Суд присудил алименты. Глеб платил их нерегулярно, со скандалами, часто задерживая на месяцы, но Владе было уже всё равно. Она устроилась на работу на полдня, мама сидела с Варей. Жизнь налаживалась.
Иногда, укладывая дочку спать, Влада смотрела на её черные, как у Глеба, глаза и думала: интересно, а он там как? Наверное, сидит в своей двушке, смотрит на татуировку, разговаривает с Полиной. Или уже нашёл новую женщину, которая согласна стать вторым сортом, грелкой для его мёртвого сердца. Ей было его немного жаль, но только немного. Потому что главное чувство, которое она теперь испытывала к бывшему мужу, было равнодушие.
Как-то вечером, гуляя с коляской в парке, она встретила Наташку. Та, как всегда, была в курсе всех новостей.
— Ой, Владка, привет! А я Глеба твоего неделю назад видела. Идёт по улице, а на плече у него татуха. Спрашивал про тебя, между прочим.
Влада усмехнулась, поправила одеяльце у спящей Вари.
— И что спрашивал?
— Ну, как ты, как ребенок. Я сказала, что всё отлично, что Варька растёт красавицей, что ты на море летом с родителями ездила. Он помялся, потом говорит: «Передай, что я был дурак. И что имя Полина… оно не для неё. Пусть Варвара будет». Представляешь?
— Представляю, — кивнула Влада. — Только поздно, Наташ. Поезд ушёл.
— А если бы не поздно? — с любопытством спросила подруга. — Вернулась бы?
Влада посмотрела на коляску, где посапывала её маленькая дочка.
— Нет, — твердо сказала она. — Не вернулась бы. Знаешь, Наташ, живым нужно с живыми. А с теми, кто любит мёртвых больше, чем живых, — дорога одна: на кладбище. А мы с Варей ещё поживём.