«Моя служба в буквальном смысле была царская, а окончилась она такою чёрною обидою, о какой ещё не всякий в своей жизни слыхал», - написал Сергей Зубатов в письме к издателю Бурцеву.
Человек, который выстроил лучшую систему политического сыска в Российской империи, был вышвырнут из неё за двадцать четыре часа. Без суда, без объяснений, одним окриком министра Плеве. Но даже после этого он не отрёкся от монархии. Монархия отреклась от него, правда уже посмертно.
Начну с того, откуда такие люди берутся. Будущий главный сыщик империи попал в охранку дорогой, которой обычно ходят в противоположную сторону.
Его отец был отставной обер-офицер, он управлял большим домом Малютина на Тверском бульваре, там же семья и жила. Серёжа рос среди московской мещанской среды, ходил в гимназию и, как тогда полагалось мыслящему юноше, читал всё запрещённое: Писарева, Михайловского, Лаврова, что под руку попадалось.
Закончилось это тем, чем и должно было закончиться: отец забрал сына из гимназии, пока тот не доигрался (официально это называлось «по ходатайству родителя, для ограждения от вредного влияния»). Парню не было и восемнадцати.
Дальше вышло ещё интереснее. Зубатов женился на хозяйке частной библиотеки Александре Михиной, библиотеки на Тверском бульваре, где можно было достать любую запрещённую книжку.
Студенты и кружковцы, а с ними народовольцы захаживали туда как к себе домой. Зубатов их принимал, давал почитать, спорил о судьбах России. Сам он, правда, к революционерам относился прохладно и позже обзовёт их «красными иезуитами». А вот они, не спрашивая хозяина, превратили библиотеку в конспиративную явку. Жили, что называется, чужим умом и чужой квартирой.
В конце 1883-го Зубатова, которому шёл двадцатый год, забрали в полицию. Продержали недолго, выпустили под залог, но через два года нагрянул ротмистр Бердяев, начальник московской охранки, и поставил перед юношей условие, которое юноши обычно принимают.
— Сергей Васильевич, - Бердяев побарабанил пальцами по столу. - Вы, конечно, можете и дальше играть в библиотекаря. Но тогда поедете из Москвы, и далеко.
Зубатов молчал.
— Или, - ротмистр понизил голос, - вы мне поможете. И себе поможете.
Тут нужна оговорка. Весь этот разговор известен исключительно со слов Зубатова, он описал его годы спустя, в переписке с Бурцевым. Что там в точности говорил Бердяев, а что Зубатов прибавил от себя, мы уже не узнаем. Но результат неоспорим, и в июне 1886 года двадцатидвухлетний Сергей Зубатов перешёл на жалованье охранного отделения в качестве платного осведомителя.
Целый год он продолжал разыгрывать из себя революционера. Добился рекомендательных писем от видных народовольцев, ходил на сходки, оказывал «товарищам» мелкие услуги, а параллельно сдавал их одного за другим.
По его наводкам арестовали более двухсот участников подпольных кружков. Четверых революционеров Зубатов выдал лично, и трое из них впоследствии погибли в заключении.
Когда в 1887 году его всё-таки раскусили и объявили провокатором, Зубатов открыто перешёл в охранку. Карьера, я полагаю, была ему дороже конспирации.
А карьера пошла стремительно. В двадцать пять лет он уже был чиновником для особых поручений. В тридцать стал заместителем начальника отделения. В тридцать два возглавил всю Московскую охранку. Штатский, без офицерского звания, среди жандармов и генералов (что, вы понимаете, вызывало в их среде бурный восторг).
Вот и подумайте, читатель: бывший кружковец, не закончивший гимназию телеграфист, и вдруг руководит политическим сыском огромного города. Случайностью это, однако, не было. У Зубатова обнаружился редкий, почти звериный нюх на подпольщиков.
Для начала он поставил слежку на поток, сколотив знаменитый «Летучий отряд филёров», командовать которым поставил своего преданного Евстратия Медникова. Потом взялся за учёт и наладил обязательное фотографирование задержанных и собрал картотеку, в которой к началу нового века было пятьдесят пять тысяч карточек и двадцать тысяч снимков.
Революционеры быстро усвоили, что соваться в Москву с подпольной работой гиблое дело. Даже на II съезде РСДРП в 1903 году большевик Бауман вынужден был это признать: мол, в Москве социал-демократия перед зубатовской полицией отступила.
Но главным талантом Зубатова были не филёры и не картотеки, он умел разговаривать с людьми. Записки генерала Спиридовича, служившего при Зубатове в Москве, сохранили важную деталь. Из всех способов вербовки Зубатов предпочитал убеждение.
Он приглашал арестованного к себе, угощал чаем, заводил непринуждённую беседу «далёкую от допроса». Никакого крика, никаких угроз. Вчерашние революционеры выходили из его кабинета убеждёнными монархистами. Зубатов звал таких «прозелитами» и «выучениками» (и, видимо, гордился ими не меньше, чем отец гордится толковыми детьми).
А подчинённых наставлял так:
«Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в нелегальной связи. Берегите её как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы её опозорите».
И добавлял, уже жёстче:
«Штучников гоните прочь, это продажные шкуры. С ними нельзя работать».
Над столом в его приёмной висел портрет жандармского подполковника Судейкина, убитого революционерами в 1883 году. Зубатов хорошо понимал, чем может закончиться его ремесло, и каждый рабочий день об этом думал.
Одним, впрочем, сыском Зубатов не ограничился. В 1896 году охранка разгромила «Московский рабочий союз», и Зубатов лично вёл допросы арестованных. Тут-то его и поразило одно наблюдение: интеллигенты-революционеры прекрасно отдавали себе отчёт, за что их взяли, а рабочие искренне не понимали, в чём провинились. Они хотели чтобы платили больше и обращались по-человечески.
Зубатов сел за книги. Прочитал Маркса (и, по отзывам современников, разобрался в нём лучше иных марксистов). А потом предложил создать легальные рабочие организации под контролем полиции. Суть была проста: если рабочим дать профсоюз и защитить их от фабрикантов, они не пойдут за революционерами.
Замысел одобрили московский обер-полицмейстер Трепов и сам великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор. Зубатов засучил рукава, ведь так начались первые рабочие общества, лекции и кассы взаимопомощи.
И ведь дело пошло! Фабриканты, конечно, взвыли (это что же, полиция будет рабочих от нас защищать?!). Революционеры скрежетали зубами не тише: Ленина приводила в бешенство одна мысль, что какой-то жандарм способен перехватить рабочее движение.
Осенью 1902-го Зубатов получил повышение, перебрался в столицу и принял Особый отдел Департамента полиции. Казалось, ещё чуть-чуть, и вся империя покроется сетью подконтрольных рабочих организаций, и революционерам попросту некого будет вести на баррикады.
Но тут Зубатов упёрся в стену, которую не мог пробить.
Министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве смотрел на вещи проще: никакой революции в стране нет, есть кучка заговорщиков, и нужно их просто выловить и рассадить по тюрьмам. Все эти профсоюзы, реформы, рабочие общества от лукавого. Зубатов пытался втолковать, что одними арестами бунт не погасишь, империя трещит по швам. Плеве и слушать не хотел.
Летом 1903 года Плеве одним росчерком пера закрыл Еврейскую независимую рабочую партию, детище Зубатова, работавшее в западных губерниях. Объяснений не последовало. Тут же полыхнула одесская забастовка, и министр, не моргнув глазом, свалил её на Зубатова. Отношения испортились.
И тогда Зубатов сделал шаг, который его погубил. Он обратился к Витте, злейшему врагу Плеве, и вместе с князем Мещерским они решили сместить министра и усадить на его место Витте. Однако Зубатов по легкомыслию посвятил в план своего же подчинённого, чиновника Гуровича, а тот, не теряя времени, побежал к Плеве.
Развязка наступила 19 августа 1903 года.
Зубатова вызвали к министру. В кабинете, помимо Плеве, находился командир Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенант фон Валь, видимо, для весомости, а может, чтобы Зубатов сразу понял, чем пахнет дело.
— Расскажите мне, Зубатов, - Плеве говорил холодно, - что за партию вы там сочинили?
Зубатов начал объяснять. Плеве слушал с каменным лицом, потом вытащил из стола перехваченное письмо. Зубатов написал его одному из руководителей партии, Шаевичу, и критически отозвался в нём о министре. Плеве зачитал письмо вслух.
— Вот это, - процедил Плеве, - и есть разглашение государственной тайны. Извольте сдать дела и чтобы завтра к вечеру духу вашего в Петербурге не было.
«Признаться сказать, после такого объяснения, от боли жгучей и обиды, я не скоро нашёл скобку у выходной двери», - вспоминал потом Зубатов. Выходя, он так хватил дверью, что в приёмной звякнули стёкла.
Фон Валь, не проронив ни слова, довёл его до кабинета Сазонова, и там Зубатов передал дела. Следующим вечером он покинул Петербург. На Варшавском вокзале его провожала горстка знакомых: большинство побоялись прийти, ходил слух, что всех, кто выразит сочувствие, тоже вышвырнут со службы.
У Спиридовича об этом сказано коротко и с горечью:
«Ненавидимый революционерами, непонятый обществом, отвергнутый правительством и заподозренный некоторыми в революционности, Зубатов уехал в ссылку».
Заподозренный в революционности, читатель. Человек, который всю свою сознательную жизнь только и делал, что боролся с революцией.
По возвращении в Москву за Зубатовым тут же приставили наружное наблюдение. Шпионы следили за человеком, который сам создал их службу (кто-нибудь наверху, видимо, оценил эту иронию). В октябре его выслали во Владимир, а 17 ноября окончательно уволили, с запретом жить в столицах и заниматься политикой.
Плеве пережил своего врага ненамного. 15 июля 1904 года на Измайловском проспекте, у Варшавского вокзала, в министерскую карету влетела бомба, которую швырнул эсер Егор Сазонов. Плеве погиб на месте. Зубатов твердил, что рано или поздно так и будет, но его не послушали.
Когда Плеве не стало, опального сыщика наконец простили. Сняли надзор, назначили пенсию, трижды предлагали вернуться в дело. Зубатов отказывался всякий раз. Рана от унижения не затянулась, вера в систему испарилась. Да и за семью он боялся, потому что революционеры ничего не забывали, а он наживал себе врагов два десятилетия.
В 1910-м Зубатов переехал обратно в Москву и осел в Замоскворечье, в доме 49 на Пятницкой улице. Адрес не скрывал, и справочник «Вся Москва» печатал его открыто, ищи кому надо. Бывший глава политического сыска жил как заурядный мещанин.
Говорили, что он засел за мемуары, но ни строчки от них не сохранилось. К политике не прикасался, гостей не звал, в общем, жил, как живёт человек, которому некуда больше торопиться.
А ведь ему было всего сорок шесть. Целая жизнь впереди, для кого угодно, но, видимо, не для него.
Семь лет тянулось это тихое замоскворецкое существование. Потом наступил Февраль.
Второго марта 1917-го Николай II подписал отречение, а третьего числа, за обедом, Зубатовым принесли весть, что от короны отказался и Михаил, великий князь, которому Николай передал трон.
То есть всё, династия кончилась, монархия рухнула.
Зубатов выслушал молча, не произнёс ни слова. Он встал из-за стола, вышел в соседнюю комнату и уже не вернулся. Ему было пятьдесят два года. Ждать новой власти он не стал. Что ждало бывшего начальника охранки при революционном правительстве, он понимал лучше многих.
Из всех царских слуг именно жандарм оказался самым верным. Он создал систему, которая могла спасти империю от революции. Империя его отвергла, а когда она рухнула, он ушёл вместе с ней.
Как говорится, не в мундире дело, а в том, что под ним.