Отражение в прошлом
Субботнее утро я планировала провести с пользой — содрать наконец эти дурацкие обои. Но один звонок перечеркнул все планы. Мамин голос в трубке звучал так, будто она собирается сообщить мне нечто ужасное. И я оказалась права.
Суббота. Утро. Телефон.
Я проснулась от солнечного света.
Это было странно. Обычно я просыпаюсь от будильника, от шума за стеной, от собственной тревоги. Но не от солнца.
Оно лежало на подушке теплым пятном, и я жмурилась, как кошка, не понимая, почему так хорошо.
А потом вспомнила.
Вчерашний разговор с Катей. Ее слова. Ее объятия. Обещание быть честной.
Я села на кровати и посмотрела на стену с розочками. В утреннем свете они выглядели не такими уж дурацкими. Почти милыми.
— Сегодня, — сказала я вслух. — Сегодня я начну.
Я представила, как сдираю старые обои, как клею новые — светлые, спокойные. Как комната меняется. Как меняюсь я.
Телефон зазвонил.
Я посмотрела на экран. Мама.
Сердце екнуло. Мама никогда не звонила просто так в субботу утром. Мама звонила по делу. Или когда что-то случалось.
— Алло?
— Лена, — голос мамы звучал напряженно. — Ты не занята?
— Нет, мам. Что случилось?
Пауза. Слишком длинная пауза.
— Я нашла твои старые фотографии. Когда я разбирала шкаф. Ты помнишь те, с выпускного?
Я замерла.
Фотографии. Прошлое. Боль.
Выпускной. Я сижу в углу зала в дурацком платье. На коленях — букет, который зачем-то купила мама. Глаза красные — я плакала в туалете перед самой фотосессией. Но на фотографии этого не видно. На фотографии я просто девочка с опухшими глазами, которая смотрит в объектив с надеждой и ужасом.
— Зачем ты их нашла? — спросила я глухо.
— Доченька, я просто... Ты была такая красивая. А ты всегда говорила, что ты страшная. Я не понимала тогда, не понимаю и сейчас. Почему ты себя так ненавидишь?
В груди заворочалось знакомое, тяжелое. То, что я пыталась запихнуть глубоко-глубоко, чтобы не мешало жить.
— Мам, давай не сейчас.
— А когда? — голос мамы дрогнул. — Ты всегда уходишь от разговора. Всегда прячешься. Я твоя мать, я имею право знать, что с тобой происходит!
Я закрыла глаза.
Перед глазами всплыло другое. Не выпускной. Раньше.
Мне четырнадцать. Я стою перед зеркалом в маминой спальне. На мне ее платье — длинное, синее, с блестками. Оно велико, но я подколола его булавками. Мне кажется, я красивая.
В комнату заходит мама.
— О господи, Лена, — она останавливается на пороге. — Ты что надела? Сними немедленно, испортишь же!
— Мам, ну посмотри, — я кручусь перед зеркалом. — Мне нравится.
— Тебе идет только простой крой, — мама подходит и начинает расстегивать молнию на спине. — У тебя фигура не для таких фасонов. Ты полновата, это все подчеркивает. Вот похудеешь — тогда и будешь носить красивые вещи.
Молния расстегнута. Платье падает к ногам.
Я стою в нижнем белье и чувствую, как горят щеки. Не от стыда за тело. От стыда за то, что вообще посмела надеть это платье.
— Алло? Лена? Ты меня слышишь?
Я вынырнула из воспоминания.
— Слышу, мам.
— Ты чего молчишь? Я тебя спрашиваю, приедешь сегодня? Посмотрим фотографии вместе. Я пирог испекла.
Пирог. Фотографии. Разговор о прошлом, которого я не хочу касаться.
— Не могу, мам. У меня дела.
— Какие дела? Ты всегда одна сидишь!
— Я обещала Кате помочь.
Это была ложь. Но мама поверила.
— Ну ладно. Тогда в следующий раз. Ты кушай хорошо, ладно? А то опять худая как щепка.
— Хорошо, мам. Пока.
Я нажала отбой и откинулась на подушку.
Солнце уже не казалось теплым. Оно било в глаза, заставляло щуриться, раздражало.
Я встала, подошла к стене и со злостью дернула край обоев.
Бумага противно заскрипела и оторвалась маленьким кусочком.
Под ней было еще что-то. Старые обои. Желтые, в цветочек.
Я дернула сильнее.
Обои пошли легче, отваливались целыми полосами, поднимая пыль. Я сдирала их и чувствовала, как вместе с ними отваливается что-то внутри.
Стена. Слои. Память.
Под желтыми обоями оказались еще одни — зеленые, в полоску. А под ними — старая штукатурка с пятнами и трещинами.
Я стояла посреди комнаты, окруженная обрывками бумаги, и смотрела на стену, как на операционный стол.
Сколько слоев? Сколько раз кто-то пытался сделать эту стену красивой, просто заклеивая старое новым?
Как я.
Я всегда заклеивала обиды новыми делами, новыми страхами, новыми оправданиями. Но под ними все равно оставалось то, старое. То, что сделало меня такой.
Первый слой: школа.
— Лена, иди к доске, — учительница математики смотрит на меня устало. — Опять не выучила?
— Выучила, — мямлю я. — Я просто...
— Просто ты бестолочь, — шепчет кто-то с задней парты. Класс хихикает.
Я стою у доски, мелок дрожит в пальцах. Я знаю этот пример. Я правда знаю. Но под взглядами тридцати пар глаз формула улетучивается из головы.
— Садись, два, — вздыхает учительница.
Я сажусь под аккомпанемент шепотков: «дура», «тормоз», «серая мышь».
Второй слой: институт.
Первая сессия. Экзамен по истории. Я учу ночами, конспекты разложены по полу, кофе остывает в кружке. Я должна сдать на отлично. Должна доказать, что я не бестолочь.
Захожу в аудиторию. Сажусь за билет. Пишу.
— Герасимов? — преподаватель смотрит мою работу. — Интересно. Очень интересно.
Он поднимает глаза.
— Это не вы писали.
— Я, — шепчу я. — Честно, я.
— Не врите. У вас на первой странице ошибка в дате, а дальше — идеальный текст. Списали.
— Не списывала!
— Хватит. Идите, пересдача через месяц.
Я выхожу из аудитории и сажусь прямо на пол в коридоре. Слезы текут по щекам, но я даже не всхлипываю. Я просто сижу и смотрю в одну точку.
Мне никто не верит. Никто.
Третий слой: первая любовь.
Мне девятнадцать. Игорь, старшекурсник, красивый, наглый. Он первый, кто обратил на меня внимание. Мы встречаемся два месяца. Я счастлива.
— Лен, слушай, — говорит он однажды, глядя в сторону. — Ты это... Не обижайся, ладно? Ты классная, правда. Но мы слишком разные. Мне нужна девушка, с которой не стыдно выйти в люди. А ты вечно молчишь, прячешься. Как будто тебя нет.
— Я могу измениться, — шепчу я.
— Не надо. Будь собой. Только с кем-нибудь другим.
Он уходит. Я стою посреди парка и смотрю на листья, падающие с деревьев.
Быть собой. Но если меня саму за себя отвергают — значит, я никчемная.
Значит, так и есть.
Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках обрывок зеленых обоев.
Пыль оседала на плечи, на волосы, на пол.
— Хватит, — сказала я громко.
Но голос прозвучал неубедительно.
Я села прямо на пол, среди мусора, и закрыла лицо руками.
Слезы. Пыль. Тишина.
Я не знаю, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час.
В голове крутились обрывки фраз. Мамины: «тебе идет только простой крой». Школьные: «серая мышь». Игоревы: «будто тебя нет». Преподавательские: «списали».
Слои. Много слоев.
Я подняла голову и посмотрела на стену. Там, где я содрала обои, зияло пятно старой штукатурки. Грязное, в трещинах.
— Это я, — прошептала я. — Вот такая я. Под всеми слоями.
Телефон зазвонил снова.
Катя.
— Привет, — голос у нее был бодрый. — Ты как? Выполняешь план по спасению себя?
Я хотела сказать «нормально». Язык уже свернулся в знакомое слово.
Но вспомнила вчерашний уговор.
— Плохо, — выдохнула я. — Кать, мне очень плохо.
Пауза.
— Я сейчас приеду. Диктуй адрес.
— Не надо...
— Диктуй, я сказала. И поставь чайник. Я люблю с бергамотом.
Она отключилась.
Я смотрела на телефон и чувствовала, как внутри что-то отпускает.
Не все. Чуть-чуть.
Но хотя бы так.
Удар под дых
Я думала, хуже, чем копаться в старых обидах, быть не может. Я ошибалась. Понедельник приготовил мне сюрприз, от которого земля ушла из-под ног. И когда я смотрела в ухмыляющиеся лица коллег, мне хотелось провалиться сквозь землю.
Понедельник. Утро. Офис.
Я пришла на работу пораньше.
После субботнего разноса обоев и Катиного приезда (она сидела у меня до ночи, мы пили чай, и я рассказывала ей про слои) мне казалось, что я немного перевела дух.
Катя сказала: «Ты не стена, Лена. Ты живая. И под всеми слоями есть ты — настоящая. Мы ее найдем».
Я почти поверила.
Почти.
В офисе было тихо. Только уборщица возилась с цветами на подоконнике.
Я села за свой стол, включила компьютер и открыла отчет. Тот самый, над которым сидела две недели. Проект для крупного клиента. Моя baby. Я вложила в него все, что могла.
Цифры сходились идеально. Графики были красивыми. Выводы — логичными.
Я отправила финальную версию начальнику в пятницу вечером. Ждала обратную связь.
Писем не было.
Ну ничего. Значит, все хорошо. Если бы было плохо, он бы уже написал.
Я налила себе кофе и села ждать.
Планерка. Напряжение.
В десять утра была планерка.
Мы сидели в переговорной — весь отдел. Начальник, Сергей Петрович, листал какие-то бумаги и хмурился.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри завязывается тугой узел.
— По проекту «Север», — начал он, — у меня вопросы.
Я выпрямилась.
— Лена, это ты делала?
— Да, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Я отправила в пятницу.
— Я видел. — Он отложил бумаги и посмотрел на меня поверх очков. — Это полный провал.
Узел внутри сжался до размеров горошины.
— Что? Но я проверяла...
— Ты плохо проверяла. — Он развернул бумаги ко мне. — Посмотри на цифры за третий квартал. Ты перепутала показатели с прошлым годом. Клиент уже прислал претензию. Говорит, мы непрофессионалы.
Я смотрела на лист и не видела цифр. Они расплывались перед глазами.
— Этого не может быть, — прошептала я. — Я сто раз перепроверяла...
— Значит, плохо перепроверяла. — Голос Петровича был ледяным. — Теперь нам придется все переделывать. И извиняться перед клиентом. Ты хоть понимаешь, что это за клиент?
Я понимала. Крупный. Важный. Тот, с которым носились полгода.
— Я все исправлю, — выдохнула я. — Я сегодня же...
— Сегодня уже поздно. — Он встал. — Ладно, разбирайтесь. Курировать будет Марина.
Я повернула голову.
Марина из соседнего отдела — та самая, которая брала у меня зарядку и не сказала спасибо — сидела с довольным видом и смотрела в телефон.
— Марина, зайдешь ко мне после планерки, — сказал Петрович и вышел.
Тишина. Взгляды. Смех.
Переговорная затихла.
Я слышала, как стучит мое сердце. Очень громко.
— Ну что, Леночка, — протянул кто-то с другого конца стола. — Пролетела ты с проектиком.
— Я исправлю, — повторила я, ни к кому не обращаясь.
— Ага, исправляй. — Марина поднялась, поправила юбку. — Только теперь я буду главной. Так что материалы мне скинь. Все. До единого.
Она вышла, цокая каблуками.
Остальные тоже потянулись к выходу. Кто-то бросил сочувственный взгляд. Кто-то отвел глаза. А кто-то...
Я услышала шепот, когда проходила мимо двух девчонок из бухгалтерии, которые случайно оказались на планерке.
— ...всегда знала, что она никакущая. Тихая, серая, вечно в своем углу. Куда ей такие проекты тянуть.
— Ага. Пусть сидит со своими циферками и не высовывается.
Они засмеялись.
Тихо, но мне показалось — на всю вселенную.
Коридор. Стеклянные стены.
Я вышла в коридор и прислонилась к стене.
Стеклянная. Холодная. Прозрачная. Как моя жизнь.
Мимо проходили люди. Смотрели сквозь меня. Как всегда.
Мне двадцать три. Первая работа. Я принесла начальнику отчет, над которым сидела неделю.
— Это что? — спросил он.
— Отчет по продажам.
Он посмотрел на меня, потом на бумаги, потом снова на меня.
— Слушай, — сказал он устало. — Ты стараешься, я вижу. Но у тебя не получается. Может, тебе поискать что-то другое? Ну, где не надо с людьми общаться. Ты же... — он замялся, — ты же не умеешь.
Я не умею. Я никогда не умела.
Я просто хотела, чтобы меня не трогали. Но оказалось, что в мире взрослых это значит — ты не нужна.
Я заставила себя отлепиться от стены и пойти к своему столу.
Надо работать. Надо все исправить. Надо доказать.
Кому?
Себе? Им?
Я села за компьютер и открыла файлы. Цифры прыгали перед глазами. Я не видела их. Я видела только лица коллег. Их усмешки. Их равнодушие.
Марина подошла через час.
— Ну что, скинула? — спросила она, останавливаясь рядом.
— Сейчас, — я застучала по клавишам. — Еще минута.
— Лен, — она наклонилась ко мне, понизив голос. — Ты не бери в голову. Ну, облажалась. С кем не бывает. Ты же... ну, ты понятно кто. Тебе простительно.
Я подняла на нее глаза.
— Кто я?
Она усмехнулась, но в глазах не было злости. Только превосходство. Сытое, спокойное превосходство.
— Ну, ты сама знаешь. Тихая. Незаметная. Из таких, как ты, начальников не вырастают. Работайте, девочки, в своем углу, и не рыпайтесь.
Она похлопала меня по плечу и отошла.
Я смотрела на ее спину и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее. Не привычная холодная тоска. Другое.
Злость.
Впервые за долгое время — злость.
Вечер. Пустота. Мысли.
День тянулся бесконечно.
Я сидела над файлами, перепроверяла цифры, искала ошибку. Нашла. Одна цифра. Одна маленькая цифра, которую я перепутала. Из-за нее рухнуло все.
Я сидела и смотрела на этот лист. Одна цифра. Одна ошибка. И весь мир перевернулся.
В шесть вечера офис опустел. Осталась только я.
Телефон завибрировал. Катя.
— Ну как ты? — спросила она бодро. — Пережила понедельник?
Я открыла рот, чтобы сказать «нормально».
И закрыла.
— Кать, — выдохнула я. — Можно я приеду?
— Что случилось?
— Я все расскажу. Только... можно?
— Конечно, дурочка. Приезжай. Сашка как раз уехал по делам, я одна. Чай с бергамотом ждет.
Я нажала отбой и закрыла ноутбук.
Выходя из офиса, я обернулась.
Мой стол. Мой угол. Моя клетка.
Я стояла в дверях и смотрела на пустые кресла, на темные мониторы, на цветы на подоконнике, которые поливала только уборщица.
— Я еще вернусь, — сказала я тихо. — И тогда...
Я не договорила. Потому что не знала, что будет «тогда».
Но впервые за долгое время мне захотелось, чтобы это «тогда» наступило как можно скорее.
Катя. Вечер. Чай.
Катя открыла дверь сразу, будто ждала у порога.
— Проходи, — она втащила меня в прихожую. — Раздевайся. Рассказывай.
Я разделась, прошла на кухню и села за стол. Чайник уже кипел. На столе лежало печенье — мое любимое, с шоколадом.
— Откуда ты знаешь? — спросила я, кивая на печенье.
— Я мать, — усмехнулась Катя. — У меня интуиция. И вообще, я тебя сто лет знаю. Ты в стрессе всегда жрешь сладкое. Рассказывай.
Я рассказала.
Про ошибку. Про Марину. Про смех в коридоре. Про то, как смотрел начальник.
Катя слушала молча. Гладила свой круглый живот (уже заметный, хотя срок маленький) и хмурилась.
— Сволочи, — сказала она, когда я закончила. — Какие же сволочи.
— Я сама виновата, — прошептала я. — Надо было внимательнее...
— Лена, закрой рот. — Катя стукнула ладонью по столу. — Сейчас же.
Я замолчала.
— Ты ошиблась. Один раз. Ты человек. Люди ошибаются. А они... они повесили на тебя всех собак, потому что ты удобная мишень. Ты молчишь, не споришь, не лезешь. Вот они и рады.
Я смотрела на нее и чувствовала, как злость, которая закипела днем, снова поднимается внутри.
— И что мне делать? — спросила я.
Катя посмотрела на меня долгим взглядом.
— А чего тебе хочется?
— Не знаю.
— Хочется. Ты просто боишься себе признаться.
Я задумалась.
Чего мне хочется?
Чтобы они увидели. Чтобы поняли, что я не просто серая мышь. Чтобы Марина перестала смотреть на меня с этим дурацким превосходством.
— Я хочу доказать, — сказала я медленно. — Хочу сделать проект лучше всех. Хочу, чтобы Петрович понял, что ошибся, когда отдал его Марине.
Катя улыбнулась.
— Вот. А теперь подумай, как это сделать.
Я молчала, перебирая в голове варианты.
И вдруг меня осенило.
— У меня есть идея, — выдохнула я. — Сумасшедшая. Но есть.
— Какая?
Я посмотрела на Катю, и впервые за долгое время в груди забилось не от страха.
— Я сделаю проект заново. Полностью. С другими данными. С новыми расчетами. И докажу, что клиенту нужен не тот старый вариант, а новый. Лучше.
— Ты сможешь?
— Не знаю. — Я честно посмотрела ей в глаза. — Но попробую.
Катя протянула руку и сжала мою ладонь.
— Тогда начинай. Прямо сейчас. Я рядом.
Я смотрела на наши сплетенные пальцы и думала о том, что завтра будет вторник.
Вторник, в который я войду в офис с новым планом.
Или провалюсь с треском.
Но одно я знала точно: просто сидеть в своем углу и терпеть я больше не хочу.
Продолжение следует…