Предыдущая часть:
К тому же Катя никак не могла избавиться от ещё одного неприятного ощущения: в последнее время Диме словно стало трудно произносить слова «любимая», «дорогая». Он будто заставлял себя говорить то, что раньше вылетало само собой, легко и естественно. Он перестал шутить, мечтать вслух, перестал расписывать окружающий мир яркими красками. Раньше она думала, что он просто повзрослел, наконец-то остепенился и растерял по пути юношескую восторженность. Но сейчас, оглядываясь назад, она понимала, что это началось не так давно, и как же она раньше этого не замечала? Что-то определённо изменилось в их семейной жизни, что-то происходило, а что именно — она никак не могла уловить.
Екатерина тяжело поднялась из-за стола, налила себе ещё остывшего кофе и, снова сев на место, рассеянно уставилась на столешницу. Стол был покрыт тонкой светло-бежевой клеёнкой, и сейчас, при определённом падении утреннего света, вдруг стало заметно, что в одном месте на ней проступают какие-то чёткие, ломаные линии. Катя пригляделась и поняла: это же слова, продавленные Диминым неповторимым почерком! Видимо, он писал на столе и, как всегда, немилосердно давил на ручку, продавливая бумагу. Он всегда так делал — много раз даже дырки в своих черновиках прорывал. Вот и сейчас, видимо, стержень оставил свой след на клеёнке.
Что же там написано? «Улица Гущина, дом 18, квартира 3». Ах вот оно что. Городской адрес, причём здесь, в их городе. Ничего себе. Дима снова взялся за старое — оказывается, он опять пишет письма. Хотя сам говорил, что последним человеком, кому он писал, была она, Катя.
Она замерла, переваривая открытие. Итак, давайте соберём всю информацию воедино. Дмитрий Соболев сочиняет письма, причём, как она успела заметить, делает это с удивительно вдохновенным лицом. Делает он это по ночам, жертвуя своим драгоценным сном. И, что самое главное, явно старается, чтобы она об этом не узнала. Более того — он откровенно боится её застать, о чём свидетельствует его перепуганный вид той ночью. Что же происходит? Что, кому и куда он пишет? Ну, допустим, куда — она уже знает. А кому? Катя, почувствовав себя заправским криминалистом, вновь уткнулась носом в столешницу, пытаясь разобрать адресата. Он был виден гораздо хуже — клеёнка, словно напитавшись тайной, неохотно отдавала свои секреты. Но ей всё же удалось разобрать фамилию и инициалы: Лучко.
И что теперь со всем этим делать? Да что — дождаться Диму и прямо спросить, что это за тайна появилась между ними впервые за всё время их знакомства и совместной жизни? Ага, сейчас, — усмехнулась она про себя. — Спросишь его, как же. Он наверняка отшутится, отмахнётся, да ещё её же и выставит дурой, которая вынюхивает неизвестно что. Нет, она знает, что делать. Она сейчас просто соберётся и поедет по этому самому адресу, который постепенно тает на глазах, исчезая с поверхности клеёнки, словно унося с собой Димы тайну.
Катя всегда отличалась деятельным характером и, приняв решение, приступала к его осуществлению немедленно. Старый двор встретил её душноватой тенью высоких тополей, разномастными качелями, облепленными орущей малышнёй, и цепкими взглядами бабушек, верных стражей местного порядка, восседающих на лавочке у подъезда.
— Здравствуйте, — Катя постаралась улыбнуться как можно приветливее, подходя к ним. — Вы не подскажете, мне нужна квартира номер три. Это здесь?
— А, так вы к Ирочке? — настороженное выражение на лице одной из пенсионерок мгновенно сменилось тёплой улыбкой, которую тут же поддержали и её соседки одобрительными кивками. — Вы, наверное, знакомая? Или, может, опять из газеты?
— Из какой газеты? — не поняла Катя.
— Ну как же, Сонечка-то наша теперь знаменитость, — женщина вздохнула, но в её голосе слышалась гордость. — Хотя, если честно, такая известность — она ни к чему. Цена у неё больно высокая оказалась.
— Извините, я ничего не понимаю, — растерянно произнесла Катя. — Честно говоря, я ничего не знаю ни про какую Сонечку. Но очень хотела бы узнать.
— Ой, да вы что, милая, с луны свалились? — удивилась говорливая старушка, явно обрадовавшись возможности выступить в роли рассказчицы. — Про это же в газетах писали, и по телевизору показывали. У нашей Сонечки муж два года назад погиб. Моряком был. На корабле авария случилась, так он нескольких товарищей спас, ценой собственной жизни. А сам не смог... — она перекрестилась. — Вот так-то. А Соня наша осталась одна-одинёшенька с младенцем на руках. Нет, конечно, помогают ей, и пенсия положена, и всё такое. Но разве ж деньгами такое горе измеришь? Она совсем плоха была, думали, не оправится. А видно, время и правда лечит. Вернулась наша Сонечка к жизни, снова заулыбалась, и у нас у всех на душе отлегло. — Женщина неожиданно оживилась и махнула рукой в сторону детской площадки. — А вон она, кстати, лёгка на помине! Сонечка, Соня Лучко, иди сюда, к тебе тут пришли!
Екатерина посмотрела в ту сторону, куда указывала словоохотливая старушка. От шумной детской стайки, визжащей от восторга на качелях, отделилась тоненькая женская фигура, приветливо махнула рукой и легко, почти бегом направилась к ним. За долгие годы дружбы с Дмитрием, вчитываясь в его письма и вслушиваясь в его размышления, Катя и сама научилась подбирать слова, пусть и не столь поэтично, как он, но тоже достаточно образно. И сейчас, глядя на приближающуюся молодую женщину, она поймала себя на мысли, что та напоминает свежий ветерок, внезапно ворвавшийся в душный, застойный воздух старого двора. Софья не была писаной красавицей — самая обычная внешность, из тех, что называют симпатичными или даже хорошенькими, но которые забываются через минуту после знакомства. Однако в ней чувствовалось что-то такое, отчего сразу становилось ясно: ей совершенно всё равно, какое впечатление она производит на окружающих. Она словно жила в каком-то своём, тайном, но светлом и радостном мире, а потом спохватывалась и с удовольствием делилась этим теплом с другими — для этого ей достаточно было просто посмотреть в глаза и улыбнуться своей удивительной улыбкой.
— Мам, ты куда? Ну давай ещё погуляем! — донеслось снизу, и Катя увидела маленького мальчика, который тянул руки к женщине.
— Тихо, Артём, мы же с тобой уже два часа гуляем, — ласково, но твёрдо ответила та, переводя дыхание после быстрой ходьбы и обращаясь уже к Кате. Она машинально поправила непослушные вихры на голове сына. — Простите, это вы меня искали? Ну вот она я, та самая Софья Лучко.
Итак, вот она — та самая. Софья Лучко, которой её муж тайно, по ночам, пишет письма. «Вперёд, Катя, — скомандовала она себе. — Вот он, подходящий момент проявить свой знаменитый решительный характер».
— Давайте отойдём в сторонку, — предложила она, кивая на скамейку, уютно примостившуюся под развесистым тополем.
— Софья, мы с вами не знакомы, — начала Катя без предисловий, когда они устроились на лавочке, а Артём, получив от матери телефон с мультиками, затих рядом. — Честно говоря, я даже не знаю, как объяснить, зачем я к вам пришла. И я ничего не знала о вашей истории. Примите мои соболезнования, это, наверное, страшное горе — потерять мужа... — Она запнулась, внимательно всмотрелась в лицо собеседницы и выпалила то, что совсем не собиралась говорить: — Послушайте, вы уж простите меня, но что-то вы совсем не похожи на безутешную вдову.
— Да, вы правы, — Софья не обиделась, а лишь виновато улыбнулась, и в этой улыбке было столько жизни, что Катя на мгновение растерялась. — Я понимаю, это выглядит непозволительно, даже неприлично. Ведь всего два года прошло, как Димы не стало. Но я ничего не могу с собой поделать. Понимаете, я счастлива. Впервые в жизни по-настоящему счастлива. Я влюблена. У меня роман, самый настоящий. — Она мечтательно прикрыла глаза и глубоко вздохнула, словно наслаждаясь собственными словами. — Знаете, если бы мне кто-то рассказал такое про другого человека, я бы ни за что не поверила. А вот со мной случилось. Это удивительно. Я счастлива, хотя у меня нет никакой надежды. Он женат, и он никогда не бросит свою жену, не обманет её. Это просто исключено. Но знаете, это совершенно неважно. Вы понимаете?
— Честно? Ничего не понимаю, — призналась Катя, и это было чистой правдой.
— Ну как же вам объяснить? — Софья на мгновение задумалась, подбирая слова. — Он просто пишет мне письма. Удивительные письма. Они меня и спасли. Понимаете? Вытащили из той чёрной ямы, в которую я упала после гибели Димы. Заставили снова радоваться, смеяться, удивляться и хотеть жить. Хотите, я прочитаю вам несколько строк? Я уверена, вы сразу всё поймёте.
Она торопливо достала из кармана куртки потрёпанный, зачитанный до дыр листок, развернула его и, сияя, начала читать, почти не заглядывая в текст — видимо, знала наизусть. И на Катю снова обрушились тёплые ветра дальних стран, запахи пряностей и тропических цветов, грохот вулканов и водопадов, шум экзотических базаров и праздничных карнавалов, и бескрайние океанские просторы, пахнущие свежестью, солью и вечной мечтой о дальних берегах. Это был тот самый, прежний Дмитрий Соболев — каким она не видела его уже много лет, каким он был в тех давних письмах из кругосветки. Вот что он пишет сейчас. Ну как тут можно было не влюбиться?
— Вы осуждаете меня? — Софья бережно сложила листок и спрятала обратно. — И правильно, наверное. Получается, я предаю память о своём Диме? Но нет, это не так. Мой Дима был замечательным человеком, и когда это случилось, я думала, что не выживу. А потом появились эти письма... Мы ведь виделись всего один раз — на похоронах. Димы и моего мужа. Они плавали вместе, в одной команде. Он подошёл ко мне выразить соболезнования, сказал, что всё будет хорошо. Я тогда, конечно, не поверила. А зря. Он сдержал слово. И пусть у меня нет никакой надежды на будущее с ним, но...
— А знаете, Софья, — перебила её Катя, и на губах её заиграла странная, чуть печальная, но светлая улыбка, — он вас любит. Очень любит. По-настоящему.
Она прислушалась к себе и с удивлением поняла, что вместо ожидаемой боли, обиды или гнева чувствует лишь лёгкую грусть и даже какую-то радость за них обоих. Печальная радость — бывает же такое.
— Почему вы так думаете? — опешила Софья, широко распахнув глаза.
— Знаю — и всё. Поверьте мне, — Катя вздохнула и, видя полное недоумение на лице молодой женщины, решила пояснить: — Во-первых, я очень хорошо знакома с Соболевым. Да-да, Соня, не пугайтесь. Я знаю, кто автор этих писем. А во-вторых, по содержанию видно: он тоже счастлив. Благодаря вам. И это замечательно.
Несколько лет спустя по широкой набережной приморского города прогуливалась молодая женщина, неторопливо толкая перед собой детскую коляску. Солнце клонилось к закату, раскрашивая море и небо во все оттенки розового и золотого.
— Катя! — раздалось сзади.
Она обернулась. К ней, широко раскинув руки и чуть заметно прихрамывая, спешил высокий мужчина в морской офицерской форме.
— О, капитан Соболев! — улыбнулась Екатерина, останавливая коляску. — Когда это вы успели прибыть? Я слышала, вы снова в кругосветку уходили?
— Было дело, — Дмитрий расплылся в счастливой улыбке, подходя и приобнимая её за плечи. — Только теперь мне нельзя надолго отлучаться. Ты же знаешь, Соня опять ждёт малыша.
— Разумеется, я в курсе, — хмыкнула Катя. — Разошёлся ты, однако, капитан. Решил целую команду настрогать?
— Ну ты, подруга, тоже не отстаёшь, — парировал он, кивая на коляску. — Кстати, как там моя крестница поживает?
— Отлично, — Катя заглянула под капюшон, где мирно посапывала малышка. — Но будет ещё лучше, если ты станешь почаще отпускать её отца на берег.
Они дружно рассмеялись, и Дмитрий, предложив руку, усадил Катю на ближайшую скамейку.
— Кать, — начал он после недолгого молчания, — я давно хотел тебя спросить, да всё как-то не решался. Как ты тогда поняла, что нам нужно... ну, что нам не нужно? Что мы должны расстаться? Ведь у нас вроде всё было нормально, по-человечески.
— Вот именно — нормально. То есть никак, Димочка, — Катя пожала плечами, глядя на закат. — Мы просто привыкли друг к другу. А привычка — страшная сила. Я ведь давно чувствовала, что с нами что-то не так. Просто боялась признаться самой себе, что мы — очень хорошие, даже лучшие друзья, и что ты со мной из благодарности. Знаешь, нет ничего хуже и неблагодарнее такой благодарности. Может, до сих пор благодарили бы друг друга, пока не возненавидели. А теперь ты счастлив со своей Соней, а мне удивительно хорошо с моим Костей. — Она кивнула куда-то в сторону, где на горизонте уже показалась фигура мужчины с двумя пакетами мороженого.
Дмитрий помолчал, потом взял её руку и осторожно поцеловал.
— И всё же, — тихо спросил он, — почему ты решилась изменить нашу жизнь? Как ты поняла? Я ведь тогда сам ничего не понимал, Кать. Метался, как слепой котёнок.
Екатерина посмотрела на него с той же странной, печально-светлой улыбкой, что и несколько лет назад на лавочке в старом дворе.
— Ну просто ты, Соболев, действительно очень талантливый писатель, — ответила она и, не выдержав серьёзного тона, рассмеялась.