Мама лежала в палате на третьем этаже, между окном и тумбочкой.
Вчера она ещё ходила по дому, ругалась на бесконечную рекламу по телевизору и новых шумных соседей. Сегодня — белая простыня, капельница, бледное лицо.
— Инсульт, — сказал врач. — Речь сохранена, но рука немного подводит.
Серёжа молча кивал.
— Лечение назначим, тут всё понятно. А дальше — реабилитация. Домой выпишем.
Он опять кивнул.
— Присмотр нужен будет, — добавил врач. — У вас есть кто‑то?
— В смысле? — не понял Серёжа.
— Ну, жена, сестра, сиделка… — перечислил врач. — Кто будет за матерью присматривать?
Серёжа моргнул.
— Я, — сказал он и сам удивился, как легко это вылетело.
— Вот и хорошо, — кивнул врач. — Тогда готовьтесь. Упражнения, таблетки по часам, контроль давления. Ничего сверхъестественного. Но одного «запихнуть таблеточку и забыть» мало.
«Присмотри за матерью» — опять прозвучало в голове, только теперь не как просьба, а как приговор.
Когда отца хоронили, Серёже было десять.
На кладбище к нему наклонилась мамина подруга и сказала:
— Теперь ты мужчина в доме, Серёженька. Присмотри за матерью.
Он тогда всерьёз воспринял: стал носить тяжёлые пакеты, проверять, закрыта ли дверь, выключен ли газ.
Ночью просыпался от шороха и думал:
«Я должен защитить».
В подростковом возрасте эта роль стала тесной.
Мать говорила подружкам:
«Мы поступили на бюджет», «мы начали работать», как будто Серёжа был её совместным проектом.
— Мам, я не «мы», — однажды сорвался он. — У меня своя жизнь.
— Конечно, — обиженно ответила она. — А у меня, значит, уже никакой.
Он съехал от неё в двадцать девять, когда наконец накопил на съёмную квартиру.
И тогда впервые подумал:
«Теперь за матерью присматривает телевизор».
После больницы телевизор тоже был на посту.
Мать лежала в комнате, на экране мерцали сериалы. На тумбочке — таблетки в блистерах.
— Ничего, я не калека, — бурчала она. — Не смотри на меня так.
— Я не смотрю, — врал Серёжа.
Он привёз её к себе, в свою однушку. Оставить одну после инсульта не мог.
Мать не возражала.
— Всё равно там одной, — махнула она рукой. — Хоть посуда не будет капать на мозг.
Он купил тонометр, распечатал расписание приема таблеток, поставил будильники на телефоне.
— Девять утра — вот это, двенадцать — вот это, — объяснял он, сам не веря, что говорит ей, как раньше она ему: «В восемь школа, в два тренировка».
— Я не дура, — отмахивалась мать. — У меня инсульт, а не склероз.
Первые дни он старался.
— Мам, давай руку поднимаем. Раз. Два.
— Как будто я не дома, а в спортзале, — ворчала она.
— Врач сказал, надо, — терпеливо повторял он.
Иногда у него срывался голос.
— Ты хочешь жить или нет?!
Она обиженно отворачивалась.
— Раньше ты помягче был.
Он, уставший после работы, смотрел на неё и вспоминал подростковую злость: «Сколько можно быть ответственным за твоё настроение».
Теперь к настроению добавилось давление, сахар, упражнения.
«Присмотри за матерью», — звучало везде: в голосе врача, в шёпоте соседки, в собственных воспоминаниях.
Подруга Аня позвала на кофе.
— Как вы там?
— Мы присматриваем, — усмехнулся Серёжа. — Я и телевизор.
— Тяжело?
— Да, — честно сказал он. — Она то благодарит, то злится. Я то спасателем себя чувствую, то пленником.
Аня кивнула.
— Классика, — сказала она. — Взрослый сын и мать после кризиса.
— Мне кажется, я опять стал тем мальчиком, которому сказали «береги маму», — выдохнул он.
— Мальчику было десять, — напомнила Аня. — Тебе сейчас тридцать пять. У тебя тоже есть право жить.
— И что, бросить её? — вспыхнул он.
— Нет, — покачала головой Аня. — Присматривать — не значит жить вместо неё.
Слова повисли.
Вечером, вернувшись домой, он застал мать на кухне.
Она сидела за столом, перед ней стояла кружка с остывшим чаем.
— Чего это мы без телевизора? — попытался пошутить он.
— Думала, — сказала она.
— О чём?
— О том, что надо домой возвращаться, — вдруг произнесла мать.
У Серёжи внутри всё напряглось.
— Мам, ты ещё слабая.
— Слабая — да, но не инвалид, — вздохнула она. — Я же вижу, как ты носишься между работой и мной.
— Я справлюсь.
— Не справишься, — отрезала она. — Ты меня знаешь — я любительница «причинять добро». Скоро начну командовать, где тебе носки держать.
Он усмехнулся.
— Уже, — сказал он.
— Вот, — она развела руками. — Ты меня привёз, чтобы «присмотреть за матерью», а в итоге опять живём как раньше: я тобой командую, ты злишься, но терпишь.
Он молчал.
— Я не хочу, чтобы тебя мои болезни окончательно прикрутили, — тихо добавила она.
— Но одна ты…
— Одна я была и до инсульта, — пожала она плечами. — Только ты этого не замечал, потому что было проще думать, что мама в порядке.
Он не нашёлся, что ответить.
В итоге они договорились.
— Ты приходишь ко мне каждый день вечером, — сказала мать. — Меряешь давление, смотришь, чтобы я таблетки выпила и руки‑ноги поподнимала.
— Каждый день — не смогу, — осторожно возразил он.
— Хорошо, — кивнула она. — Тогда три раза в неделю. Остальное — я сама.
— Врач говорил…
— Врач не знает, сколько у тебя дедлайнов, — отмахнулась она. — И вообще, сынок, я всю жизнь сама за собой присматривала. Немного ещё потренируюсь.
Он вдруг понял, что впервые слышит в её голосе не обиду, а иронию.
Так и стало: утром он звонил — она сама меряла давление и диктовала цифры.
Вечером приходил — вместе делали упражнения.
— Раз… два… три… — считал он.
— Я не ребёнок, — бурчала мать, поднимая руку.
— Я тоже, — спокойно отвечал он.
Иногда они ссорились: из‑за соли в супе, из‑за раннего ухода.
Однажды она бросила:
— Ты обязан за мной присматривать, я же тебя вырастила.
Он замер.
— Нет, — сказал. — Я не обязан.
Мать вспыхнула.
— Вот как!
— Я хочу, — поправил он. — Это разные вещи.
Она смотрела долго, как будто проверяя, правда ли он это чувствует, а не просто красиво говорит.
— Ладно, — буркнула она. — Тогда я тоже хочу мерять давление, а не обязана.
Они оба засмеялись.
Через год состояние матери стабилизировалось.
Она снова ругалась на сериалы и на цены в магазине, ходила в поликлинику ругаться на регистратуру и носила соседке пироги.
— Ты на море поедешь? — спросила она как‑то летом.
— Не знаю, — пожал плечами Серёжа. — А ты?
— Я? — мать усмехнулась. — Я максимум до дачи доеду.
— Тогда я никуда.
— Вот ещё! — возмутилась она. — Ты что, у меня разрешение просишь?
— Я просто… думаю, как ты тут одна.
— Прекрати, — серьёзно сказала мать. — У меня есть соседки, телевизор и давление. Мы как‑нибудь сами.
Он поднял брови.
— Вы?
— Мы, — кивнула она. — Я и мои болячки. А ты, если хочешь, езжай. Только пришли фотку моря.
Он уехал впервые за много лет — на неделю, к друзьям.
Первое время звонил ей два раза в день.
— Жива?
— Присматриваем тут друг за другом, — шутливо отвечала мать.
На четвёртый день она сама не взяла трубку сразу. Перезвонила через час.
— Извиняй, — сказала. — В магазин ходила.
Серёжа сидел на камнях у воды и вдруг понял, что впервые за долгое время не чувствует ни вины, ни тревоги — только нормальную заботу.
«Присмотри за матерью» внутри него превратилось в другое: «будь рядом так, как можешь».
Когда он вернулся, мама встретила его у двери.
— О, загорел! — оценила она. — Наверное, русалки там за тобой бегали, красавец мой.
— Мам, ну какие русалки? — ответил он.
— Самые настоящие. Женился бы на одной из них, да детишек нарожали бы.
— Пока ты моя любимая русалка, — сказал он.
Она фыркнула, но в глазах у неё мелькнуло что‑то похожее на гордость.
— Ну ладно, — махнула она рукой. — Тогда пойдем чай пить с твоей чурчхелой.