Разговор у лифта
Утро следующего дня Валерия встретила в лифтовой шахте.
Задание пришло рано утром: на седьмом этаже забарахлила панель управления грузовым лифтом. Мелочь, но без неё нельзя было поднимать оборудование для какого-то срочного проекта. Валерию отправили как самого свободного техника.
Она возилась уже час. Сняла защитную панель, прозвонила контакты, нашла перегоревший предохранитель — редкая сволочь, впаянная прямо в плату, пришлось выпаивать, менять и запаивать заново. Пальцы в масле, на лбу выступила испарина, из-под комбинезона выбилась прядь волос. Рабочий день только начался, а она уже чувствовала себя выжатой.
Лифт находился в торце коридора, рядом с запасной лестницей. Место тихое, малопроходное. Валерия сидела на корточках перед открытой панелью, когда услышала шаги.
Она узнала их сразу. Твёрдые, ритмичные, с лёгким постукиванием трости.
Никита Корсаков вышел из-за угла и остановился в трёх метрах от неё. Сегодня он был без пальто, в тёмно-сером костюме, идеально сидящем на широких плечах. Трость в левой руке, правая — в кармане брюк. Он смотрел на неё с тем же странным выражением, что и вчера на приёме.
— Технический этаж? — спросил он, хотя ответ был очевиден.
— Грузовой лифт, — ответила Валерия, не вставая. — Скоро починю.
Он кивнул и, к её ужасу, шагнул внутрь кабины. Встал у противоположной стены, прислонившись спиной к зеркальной панели. Лифт был маленьким, грузовым, рассчитанным на ящики и оборудование, а не на людей. С ним вдвоём пространство стало тесным до интимности.
Валерия вжалась в угол, делая вид, что очень занята контактами. Она чувствовала его взгляд на своих руках.
— У вас руки инженера, а не уборщицы, — вдруг сказал он.
Она подняла голову. Их взгляды встретились в зеркальном отражении.
— У меня руки мастера, гражданин Корсаков, — ответила она ровно. — Я чиню то, что сломано.
Он усмехнулся. Усмешка вышла короткой, почти незаметной, но Валерия её увидела.
— Зовите просто Никита. Гражданин Корсаков — это для официальных бумаг и для моей матери.
Валерия промолчала, вернулась к пайке. Пальцы слегка дрожали — от напряжения или от его близости, она не могла понять.
— Вы вчера говорили с моим сыном, — сказал он. Не вопрос — утверждение.
Сердце пропустило удар.
— Он сам подошёл. — Валерия старалась, чтобы голос звучал буднично. — Спросил про роботов. Я ответила.
— Он редко с кем разговаривает, — тихо сказал Никита. — Особенно со взрослыми. Особенно с женщинами. Особенно с технарями.
Валерия рискнула поднять глаза. Он смотрел на неё в упор, и в серых глазах было что-то новое — не холод, не надменность, а живой, острый интерес.
— Ему не хватает понимающих людей, — добавил он. — В доме матери... у него мало свободы.
— А у вас? — вырвалось у Валерии раньше, чем она успела подумать.
Он замер. Тишина в лифте стала плотной, как вата.
— У меня её тоже немного, — ответил он после паузы. — Мы оба, знаете ли, в клетках. Только у него клетка золотая, а у меня — позолоченная.
Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
Валерия запаяла последний контакт, захлопнула панель. Пора было уходить, пока она не наговорила лишнего. Но ноги не слушались.
— Вы хотели меня видеть сегодня утром, — напомнила она. — Личный проект.
— Да. — Он выпрямился, опираясь на трость. — Поднимитесь ко мне в кабинет через час. Грета проводит.
— А сейчас?
— А сейчас я, кажется, застрял в лифте с женщиной, которая чинит то, что сломано. — Он чуть наклонил голову. — Это не самое плохое начало дня.
Валерия поднялась, отряхнула комбинезон. Они стояли лицом к лицу в полуметре друг от друга. Она смотрела на него снизу вверх и видела каждую морщинку у глаз, каждую седую нитку на висках, каждую трещинку в броне, которую он носил.
— Лифт теперь работает, — сказала она. — Можете ехать.
— А вы?
— Я пойду пешком. Мне на восьмой.
Она шагнула к выходу, но он остановил её, коснувшись рукава. Легко, почти невесомо.
— Ветрова... Алиса. — Он впервые назвал её по имени. — Спасибо за сына. За то, что поговорили с ним по-человечески. Ему это нужно.
Валерия кивнула, не оборачиваясь, и вышла в коридор. Шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Сердце колотилось где-то в горле.
Он знает её имя. Он коснулся её руки. Он смотрел на неё не как на обслуживающий персонал.
Это было опасно. Смертельно опасно. Но от этого опасного внутри разливалось тепло, которого она не чувствовала восемь лет.
Аркадий и правда
После обеда Валерия спустилась в техническую подсобку на четвёртом этаже — маленькую комнату без окон, заставленную стеллажами с запчастями и инструментами. Здесь пахло пластиком, машинным маслом и пылью. Она любила это место за то, что сюда почти никто не заходил.
Нужно было перебрать старый блок питания для системы вентиляции — работа нудная, но не требующая концентрации. Валерия как раз раскручивала корпус, когда дверь резко открылась и захлопнулась.
В комнату влетел Аркадий.
Он был взмыленный, в расстёгнутой куртке поверх школьной формы, с растрёпанными волосами и горящими глазами. Увидев Валерию, замер на секунду, потом выдохнул и прислонился спиной к двери.
— Это вы, — сказал он. — Хорошо.
— Ты... — Валерия осеклась. — Ты должен быть в школе.
— Сбежал, — просто ответил Аркадий. — Последний урок — обществоведение. Там опять про роль женщины в истории и про то, как мужчины должны быть благодарны за равноправие. Я это слышал сто раз. Не мог больше.
Он сполз по двери и сел прямо на пол, обхватив колени руками. Валерия смотрела на него и не знала, что делать. Её сын сидел в двух метрах, сбежавший с уроков, злой, несчастный и такой родной, что сердце разрывалось.
— Меня искать будут, — продолжил он, глядя в пол. — Охрана, учителя, потом бабушка устроит разнос. Но мне плевать. Пусть ищут.
— Здесь найдут, — тихо сказала Валерия. — Это здание «Вертикали». Тут камеры везде.
— Камеры в подсобках не везде, — хмыкнул Аркадий. — Я знаю. Я тут все дыры изучил, пока к отцу таскался.
Он поднял на неё глаза. В них была такая смесь боли, злости и отчаяния, что у Валерии перехватило дыхание.
— А вы не выдадите? — спросил он вдруг. — Вы же из этих... из технических. Вы не как все они.
— Я не выдам, — ответила Валерия, и голос её дрогнул. — Обещаю.
Он кивнул и уткнулся лбом в колени. Несколько минут в комнате было тихо — только гул вентиляции и далёкие шаги в коридоре.
— Тяжело? — спросила Валерия, нарушая тишину.
Аркадий поднял голову.
— А вы как думаете?
— Думаю, что да.
Он помолчал, потом заговорил — быстро, сбивчиво, будто прорвало плотину:
— Меня все учат жить. Бабушка — как быть достойным мужчиной, то есть тихим, удобным, незаметным. Учительницы — как уважать женщин и знать своё место. Охрана — как не высовываться. Даже отец... — Он запнулся. — Отец учит, как выживать в этом мире, где тебя готовы сожрать за то, что ты просто существуешь. А я не хочу выживать. Я хочу жить.
Валерия смотрела на него и видела себя в молодости. Такую же злую, такую же непримиримую, такую же потерянную.
— Твой отец... — осторожно начала она. — Он тоже несвободен. Ты говорил, вы оба в клетках.
Аркадий удивлённо посмотрел на неё.
— Он вам рассказывал? Он вообще ни с кем не разговаривает.
— Случайно вышло, — уклонилась Валерия. — Но я вижу. По тому, как он держится. Как на него смотрят. Он — мужчина, который посмел быть успешным. Это преступление в глазах многих.
— Да! — Аркадий оживился. — Вы понимаете! А бабушка... она его тоже не принимает. Думает, что он должен быть благодарен, что она его вообще родила и разрешила фамилию носить. Она всех мужчин презирает. Даже меня. Особенно меня.
— Почему?
— Потому что я — напоминание. — Он горько усмехнулся. — О моей матери. О той, которую она ненавидела. Бабушка считает, что отец женился не на той женщине. Что она была недостаточно родовитая, недостаточно богатая, недостаточно... не знаю. Не такая, как надо. И я в неё пошёл. Характером. Бабушка говорит, что меня надо «выправлять», ломать, пока не поздно.
Валерия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Элеонора. Мерзавка. Она и Мишу хочет сломать.
— А ты не ломайся, — сказала она твёрдо. — Ты — это ты. Твой характер — это твоё. Если сломаешься, перестанешь быть собой.
Аркадий посмотрел на неё с новым интересом.
— Вы странная, — сказал он. — Обычно взрослые говорят: «Слушайся старших, они мудрее, они знают лучше». А вы — наоборот.
— Старшие не всегда мудрые, — ответила Валерия. — Часто они просто старые. Или просто запуганные. Или просто злые. Мудрость — это не возраст. Мудрость — это опыт. И умение его переварить.
Он задумался. Потом вдруг спросил:
— А у вас есть дети?
Сердце пропустило удар.
— Был сын, — ответила она, глядя ему в глаза. — Давно. Его у меня забрали.
Аркадий замер. Его лицо изменилось — стало серьёзным, почти взрослым.
— Забрали? Как?
— Как забирают у тех, кто не вписывается в систему. — Валерия отвела взгляд, боясь, что он увидит слишком много. — Сказали, что я недостойна. Что ребёнку будет лучше в другой семье. В богатой. Где его воспитают правильно.
— И вы... не искали его? Не пытались вернуть?
Валерия посмотрела на него. На своего сына, который сидел в двух метрах и не знал, что говорит с собственной матерью.
— Искала, — тихо сказала она. — Всю жизнь ищу.
В коридоре послышались голоса. Шаги, приближающиеся к двери.
— Аркадий! — резкий окрик Греты. — Ты здесь?
Аркадий вскочил, заметался по маленькой комнате. Валерия быстро подошла к нему, схватила за плечи и втолкнула в узкую нишу между стеллажом и стеной, заваленную старыми коробками.
— Сиди тихо, — шепнула она. — Я всё улажу.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Грета, а за ней — двое охранников.
— Ветрова, — Грета обвела комнату тяжёлым взглядом. — Ты здесь одна?
— А вы кого-то ещё видите? — Валерия пожала плечами. — Разбираю блок питания. Место тихое, никто не мешает.
Грета шагнула внутрь, оглядела стеллажи. Валерия молилась, чтобы Аркадий сидел смирно. Один шаг вправо — и Грета увидит его.
— Парня ищем, — бросила Грета. — С уроков сбежал. Думали, может, к отцу пришёл. Но его нигде нет.
— Не видела, — ровно ответила Валерия. — Я тут с утра сижу, никто не заходил.
Грета посмотрела на неё долгим, пронизывающим взглядом. Потом развернулась и вышла. Дверь захлопнулась.
Несколько минут Валерия стояла неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом подошла к нише.
— Выходи, — тихо сказала она. — Ушли.
Аркадий вылез из-за коробок, отряхивая пыль с формы. Глаза его блестели.
— Вы меня спасли, — выдохнул он. — Спасибо.
— Иди теперь сам, — сказала Валерия. — Через чёрный ход, там лестница на первый этаж, выход во двор. Дальше — как знаешь. Но лучше бы тебе вернуться, пока не хватились всерьёз.
Он кивнул, шагнул к двери, но на пороге обернулся.
— Знаете, — сказал он. — Мой отец — единственный, кто не прогнулся в этом мире. Он держит спину прямо, даже когда все вокруг хотят, чтобы он согнулся. Я им горжусь. А бабка Элеонора... она как все они. Думает, что сила — в деньгах и власти. А сила — в том, чтобы оставаться собой, когда тебя ломают.
Он посмотрел на Валерию долгим, странным взглядом.
— Вы тоже не гнётесь, — добавил он. — Я вижу.
И вышел.
Валерия осталась одна в тишине подсобки. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Впервые за восемь лет.
Он назвал отцом другого человека. Он гордился Никитой. Но он увидел в ней что-то родное. Что-то, что отозвалось в его душе.
Это было мало. Но это было всё.
Продолжение следует...