Девяносто два. Вы только вдумайтесь в это число. Попробуйте его на вкус. Это не возраст, это срок, который, как мне кажется, уже изрядно затянулся.
Меня зовут Григорий Семёнович. Для кого-то когда-то я был просто Гришей, для большинства теперь я дед, старый хрыч, который занимает место в автобусе и вечно копается в кошельке, отсчитывая мелочь на проезд.
Я просыпаюсь от тишины. Не от будильника, не от шума за окном, а от того, что вдруг осознаю: сердце бьётся. Тук-тук, тук-тук. И страшно. Подхожу к зеркалу, а оттуда смотрит старик. Кожа как пергамент, вымоченный в чае. И я думаю: «Гриша, ты ли это? Где тот парень, который Волгу переплывал? Где тот начальник цеха, от крика которого весь завод приседал?» Всё растворилось. Остался только сухофрукт в пижаме.
Я, знаете, уже всех пережил. Выиграл главный приз в этой лотерее — одиночество. Моя Ниночка уже пятнадцать лет на холмике. Дружки все поумирали, даже врагов пережил. Был такой Коваленко, гнида редкостная, сколько крови мне попортил. Я всё думал: встречу когда-нибудь, убью. А где он? Его уже черви съели, а я вот сижу, чай пью с сушками.
Знаете, что самое поганое в старости? Не то, что тело разваливается, — с этим ещё можно смириться. А то, что я пережил себя. Того себя, которому было важно, что люди подумают, какой костюм надеть, какая машина у соседа. Всё это сгорело. Стыда нет, страха нет. Я стою на балконе десятого этажа, смотрю вниз — темнота. Шаг — и всё. Но пока не шагнул, хочу вам крикнуть, вам всем, кто сидит в своих офисах и листает ленту в телефоне.
Вы живёте во лжи.
Вы думаете, у вас времени вагон. Тратите дни, будто они копейки стоят. Будто у вас в банке лежит бесконечный запас лет. Загадываете желания-пустышки: хочу новый телефон, хочу на Мальдивы. А я вам говорю: в любой момент вы можете стать банкротом. Свет выключат внезапно — щёлк, и всё.
Ладно, что пугать-то? Вы же всё равно не поймёте. Молодость она глухая, пока хвост дверью не прищемит. Расскажу лучше историю.
Был у меня друг, Леонид Борисович, снабженец от Бога. Дверь в министерство ногой открывал. Умный, видный, бабы его любили. Сидели мы как-то в гараже, пили пиво. Он говорит:
— Ещё одну пятилетку потерплю, квартиру получу, потом участок куплю, дом построю, стеклянную веранду. Буду георгины разводить. Лягу в гамак, буду Чехова читать. И никаких больше труб, никаких накладных.
Смеялся так уверенно, будто у него контракт с Господом Богом подписан на вечность.
А потом субботник, апрель, грязь. Леонид бревно взял, хотел силу показать. Шагнул два раза и сел на задницу. Глаза удивлённые, как у ребёнка. Рукой за сердце хвать — и всё. Сорок два года. Не увидел он свою веранду. Георгины не выросли.
Я пришёл в его гараж вещи разбирать. Ежедневник лежит раскрытый. На странице написано: «Первое — достать рубероид. Второе — купить жене сапоги. Третье — учить итальянский». И галочки стоят. Планы есть, сапоги есть, а Леонида нет.
Но самое страшное было потом. Прихожу на завод через три дня. Думал, траур будет. Ага, сейчас. Работа кипит, телефоны звонят. На Леонидовом месте уже сидит какой-то хмырь молодой и орёт в трубку. Календарь перевернули, кружку убрали, забыли Леонида, как ластиком стёрли.
Вот тебе и незаменимый человек. Завод покрутился, сплюнул и дальше поехал.
Я сейчас в каждом из вас вижу тысячи таких Леонидов. «Вот ипотеку закрою — заживу. Вот машину обновлю — в отпуск поеду. Вот проект сдам — отдохну». Потом — это самое страшное слово, это яд. Нет никакого потом. Есть только сейчас.
Вы жизнь откладываете, как парадный сервиз в сервант. Помните такой? Мадонна за стеклом стояла, ждала праздника, а мы пили из треснутых чашек. А потом бац — и жизни нет. А сервиз дети на помойку вынесут.
Вы живёте на черновик, думаете, успеете переписать набело. Не успеете. Тетрадка кончится на самом интересном месте.
Про барахло ваше поговорим. Про вещизм. Я смотрю на вас — вы же чокнутые, реально помешанные на этих айфонах, тряпках, брендах этих — гуччи, шмуччи. Кредиты берёте, чтобы железку купить. Вы вдумайтесь: вы берёте деньги, которых у вас нет, чтобы купить вещь, которая вам не нужна, чтобы поразить людей, которых вы даже не знаете. И работаете на это как рабы на галерах. Спина колесом, глаза красные от мониторов. Ради чего? Чтобы перед такими же идиотами в метро похвастаться?
У меня тоже это было. Не думайте, я не святой. Когда я начальником цеха стал, у меня всё было: квартира сталинская, потолки три метра, лепнина, стенка югославская «Рига». Ковры туркменские, натуральная шерсть, красные с узорами. Хрусталь, люстра хрустальная, висюльки эти. Тогда казалось — богатство, Версаль.
Гараж был забит под завязку. Лодка резиновая «Волжанка» — ни разу не надувал. Мотор «Вихрь» в масле, новый. Палатки, спальники, набор инструментов немецкий. Всё думал: «Вот летом в отпуск всей семьёй на Волгу поедем. Уху сварим, природой насладимся, рассветы будем встречать, закаты провожать». Никуда не поехали. Всё дела, дела, бесконечные дела.
Я сейчас живу в однушке у внучки. Выделили мне угол — кровать, тумбочка, телевизор. И знаете, мне всего этого — ковров, хрусталя, моторов, стенок полированных — даром не надо. Это мусор, пыль, якоря, которые тянут душу на дно.
Когда я переезжал сюда, внучка Маша говорит:
— Дед, давай это старьё выбросим. Ну куда эту стенку? Она же огромная, как гроб.
Я сначала взвился. Как так? Я за ней два года в очереди стоял. Я директору мебельного коньяк армянский носил, я ночами отмечался. Это же статус!
А потом посмотрел — а она ж облупилась вся. Лак потрескался сеткой, дверцы скрипят. Стоит гробина, полкомнаты занимает, свет загораживает. Я махнул рукой: «Выносите к чёртовой матери!»
И знаете, дышать легче стало. Как будто гора с плеч. На тот свет багаж не принимают. Гробов с прицепами не бывает. Мерседес туда не заберёшь. Дачу в три этажа в карман не положишь.
А дети ваши — вы думаете, они оценят, что вы им квартиры, машины оставите, что вы горбатились ради них? Ага. Да они перегрызутся за это наследство. Я это сто раз уже видел.
Вспомнить хочется другое. Не карьеру.
Семьдесят девятый год. Мне дали награду — «Заслуженный работник». Банкет, музыка, аплодисменты. Я стоял на сцене, меня распирало, как воздушный шар. «Вот оно, — думал, — я сделал их. Я царь горы».
Пришёл домой поздно. Тишина. На кухне жена Нинка спит за столом. На плите сковородка, укутанная полотенцем. Там картошка и котлета. Нинка в старом халате, заштопанном на локте синими нитками, руки красные от стирки. Она ждала меня, грела ужин и уснула.
И так мне тошно стало. Хоть вой, хоть на стену лезь. Я передовик, а жена в рваном халате. Те люди в зале хлопали не мне, а функции. Сдохну — другого найдут. А эта женщина любила меня просто потому, что я Гриша. А я крал у неё себя. «Отстань, я устал, некогда».
Сын в хоккей играл, просил прийти на финал. Я обещал — и не пришёл. Совещание. Сын вырос, стал чужим мужиком.
Дочка на утреннике снежинкой была. Платье из марли всю ночь клеили. Нинка мне потом тихо так говорит, без злости даже, с тоской:
— Она стих рассказывать не хотела, плакала, говорила: «Папа обещал».
Ждала папу. Я пришёл, когда она уже спала. Это жжёт до сих пор, когда вспоминаю.
Карьера — это сделка с дьяволом. Вы продаёте часы жизни по дешёвке, а обратно их не выкупить. Запомните: если вы умрёте на работе, вакансию на ваше место повесят раньше, чем тело остынет.
Так что же тогда важно в сухом остатке? Если деньги, бумага, карьера — пыль, вещи — мусор, что остаётся на дне сита, когда песок просеется?
Только то, что вы отдали. Любовь, радость, тепло.
Я сейчас не помню графики производства. Я помню воскресное утро сорок лет назад. Солнце на кухне, запах кофе и оладий, Нинка у плиты. Я бы всё отдал, все награды и деньги, за одно такое утро. Подойти к ней сзади, обнять её и сказать: «Спасибо тебе, дорогая, за всё». Но, увы, уже некому говорить.
Или вот Танюшка, дочка. Ей три годика, парк Горького, осень, листья жёлтые шуршат под ногами, как бумага. Я качаю её на качелях.
— Выше, выше! — кричит Танюшка и смеётся, заливается.
Знаете этот звук? Детский смех, когда им абсолютно, безусловно счастливо. Это лучший звук во Вселенной. Лучше любой симфонии, лучше звона монет, лучше гимна Советского Союза. Я помню, как её красные варежки мелькали в воздухе. А квартальный отчёт за тот год не помню. Хоть пытайте — не помню.
Или вот до сих пор помню: трасса под Рязанью, метель. Мы с незнакомым мужиком толкали его машину из кювета. Ветер в харю, пальцы не гнутся. Вытолкали, пожали друг другу руки и разъехались. Я имени его не знаю, но помню тепло ладони. Помню, как он счастлив был, что я ему помог. В тот момент я был человеком. Вот это моё богатство. Остальное — пепел.
Ладно. Вот вам мой завет. Три правила. Не выполните — помрёте идиотами.
Первое. Удалите из головы мысль «а что люди скажут». Да всем плевать на вас. Люди всегда заняты собой. И ради этого мнения стада вы отказываетесь от своей мечты, не танцуете, не поёте, не любите. Вы трусы. Поверьте мне, нет ничего страшнее, чем лежать ночью в девяносто лет и перебирать свои «если бы»: если бы я тогда решился, если бы тогда уехал, если бы тогда сказал. Вот настоящая пытка. Ад — это не котлы на огне. Ад — это понимание в старости, что ты всё это мог, но испугался.
Второе правило — последнего раза. Каждый раз, когда вы что-то делаете, говорите себе: возможно, это в последний раз. Звучит жутко? Это звучит отрезвляюще.
Однажды вы поднимете своего ребёнка на руки, и это будет последний раз. Завтра он станет слишком тяжёлым, а потом вырастет, женится и уедет. И вы даже не заметите, когда был этот последний раз.
Однажды вы поцелуете маму, и это будет последний раз.
Однажды выпьете кофе, и чашка останется недопитой на столе, потому что вас увезут на скорой.
Если вы будете помнить об этом, вы перестанете жить на автомате. Вы перестанете сидеть в телефоне за ужином. Вы будете жрать эту жизнь ложками. Вы начнёте чувствовать вкус жизни, начнёте смотреть в глаза жене, а не в телевизор. Вы будете ценить каждую секунду, потому что она может быть последней.
Третье. Проснитесь! Выньте голову из экрана. У вас ноги ходят, сердце работает. Поймите: это и есть настоящая роскошь. Я бы всё отдал за один день в здоровом теле. А вы спускаете этот дар в унитаз, листая чужую жизнь в телефоне.
Выйдите на улицу, потрогайте дерево. Прогуляйтесь там, где никогда не были. Исследовательский азарт делает нас живыми.
Позвоните родителям. Прямо сейчас. Бросайте свои дела. Завтра может быть уже поздно говорить «люблю». Просто скажи ей: «Жив, здоров, о тебе вспомнил». Ей больше ничего и не надо.
Простите дураков. Бросьте чемодан с обидами. Хватит дуться. Мы все умрём. Это факт. Но большинство из вас так и не начнёт жить. Будете ждать пятницы, отпуска, пенсии, а потом бац — и всё, титры пошли.
Не будьте как Леонид. Не будьте как я. Подходящего момента нет и не будет. Перестаньте ждать особого случая. Достаньте ту самую красивую чашку, которая стоит в серванте для гостей. Наденьте одежду, которая вам нравится, просто чтобы пойти за хлебом. Особый случай — это то, что вы проснулись сегодня.
Дышите полной грудью. Чего вы вечно бежите, как на пожар? Остановитесь, вздохните глубоко, почувствуйте, как кровь в жилах играет. Живой ведь.
Закройте глаза и послушайте тишину. Или звуки природы, или города за окном.
Научитесь делать комплименты. Это же чистый дофамин.
И знайте: если вам сказали, что для счастья нужно что-то купить, вас обманули. Нас приучили ждать радости от чека в магазине, но эта радость на пять минут. Настоящее счастье прячется в мелочах. Его можно найти даже в вашем дыхании. Учитесь жить полной жизнью без финансовых вложений. Вещи стареют, ломаются и выходят из моды. А закат, который вы встретили сегодня, останется с вами навсегда.
Ну что, мил человек, если дело говорю, черкани хоть слово в ответ. Чтобы старик знал, что это кому-то надо. Берегите свою совесть. Честь имею.
