Тайник Игоря
В ангар Валерия ввалилась за полночь. Дождь хлестал по железной крыше так, будто небо решило обрушиться на землю. Она промокла до нитки, пока бежала от «Пчелы» до двери, и теперь стояла на пороге, стуча зубами, и никак не могла попасть ключом в замок.
Игорь открыл сам. Видимо, услышал возню по внутренней связи.
— Твою ж дивизию, Лера! — Он втащил её внутрь, захлопнул дверь. — Ты чего под таким ливнем? С ума сошла?
Она молчала. Стояла посреди ангара, с которого натекала лужа на бетонный пол, и смотрела в одну точку. Её трясло. То ли от холода, то ли от того, что случилось сегодня.
Игорь скинул с неё мокрую куртку, накинул на плечи старый армейский бушлат, подтолкнул к печке. Усадил на ящик, сунул в руки кружку с чем-то горячим — чай, разбавленный неизвестно чем, но пахло спиртом.
— Пей. Давай. — Он присел рядом на корточки, заглянул в лицо. — Что стряслось? Грета? Корсаков? Аркадий?
При звуке имени сына Валерия дёрнулась. Посмотрела на Игоря пустыми глазами.
— Я говорила с ним, — выдохнула она. — Сегодня. В офисе. Он подошёл ко мне сам.
Игорь замер.
— И?
— И ничего. — Валерия усмехнулась горько. — Я сказала, что он похож на моего сына. Что мой сын был бы сейчас такого же возраста. Он спросил, где мой сын сейчас. Я сказала, что не знаю.
— Лера... — Игорь осторожно коснулся её плеча.
— Он смотрел на меня, Игорь. — Голос её дрогнул. — В его глазах было что-то... он будто почувствовал. Я не знаю. Может, мне показалось. Но он спросил: «Вы меня знаете?» А я соврала. Я сказала «нет».
Она замолчала, уставившись в кружку. Пар поднимался к лицу, щипал глаза.
— Я не могу так больше. — Голос сорвался в шёпот. — Я вижу его, он в двух шагах, а между нами пропасть. Он считает себя сыном Корсакова. Он не знает, что у него есть я. А Корсаков... он с ним разговаривает по телефону так, будто он ему действительно дорог. Я не понимаю, кто там друг, кто враг. Я ничего не понимаю.
Игорь поднялся, прошёлся по ангару, прихрамывая сильнее обычного. Остановился у стены, где висели старые шестерёнки и инструменты, и долго смотрел на них. Потом повернулся.
— Я нашел кое-что. На Грету.
Валерия подняла голову.
— Что?
— Её дочь. — Игорь подошёл к столу, порылся в бумагах, достал тонкую папку. — Двенадцать лет. Редкое генетическое заболевание. Лечится только в одной клинике в Швейцарии. Курс — полмиллиона в год. Страховка такие вещи не покрывает.
Он протянул папку Валерии. Та раскрыла, пробежала глазами по медицинским заключениям, фотографиям девочки с большими грустными глазами, счетам из клиники.
— Корсаков платит, — продолжил Игорь. — Все восемь лет, с тех пор как диагноз поставили. Грета тогда работала в городской полиции, расследовала какое-то дело, связанное с «Вертикалью». Корсаков мог её засадить или просто уволить. А он предложил сделку: она идёт к нему начальником службы безопасности, он оплачивает лечение дочери. И платит до сих пор. Каждый месяц.
Валерия смотрела на фотографию девочки. Светлые волосы, тонкие черты, глаза — точь-в-точь как у Греты, только без стального блеска.
— Она его никогда не предаст, — тихо сказала она.
— Никогда, — подтвердил Игорь. — Это не просто работа. Это жизнь её ребёнка. Она за Корсакова пойдёт по трупам. И за тобой пойдёт тоже, если заподозрит, что ты ему угрожаешь.
Валерия закрыла папку, положила на стол.
— Зачем ты мне это показываешь? Чтобы я боялась ещё сильнее?
— Чтобы ты понимала, с кем имеешь дело. — Игорь сел напротив, взял её руки в свои. Ладони у него были шершавые, тёплые, с въевшейся в кожу машинной грязью. — Грета — не просто злобная тётка. Она мать, которая держится за жизнь своего ребёнка. Как и ты. Она не остановится ни перед чем. Но это значит, что у неё есть уязвимость.
— Дочь? — Валерия покачала головой. — Я не буду использовать ребёнка, Игорь.
— Я не про то. — Он сжал её пальцы. — Я про то, что она понимает тебя. На глубинном уровне. Если когда-нибудь дойдёт до прямого столкновения, ты можешь сыграть на этом. Не шантажировать, а говорить. Мать с матерью.
Валерия высвободила руки. Встала, подошла к печке, глядя на пляшущие языки пламени.
— Ты веришь, что можно договориться с волкодавом? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я верю, что люди — не функции. — Игорь поднялся, подошёл сзади, остановился в шаге. — Грета — человек. Корсаков — человек. Даже Элеонора, при всей её каменной морде, — человек. Все они чего-то боятся, кого-то любят, о чём-то жалеют. Если ты это помнишь, у тебя есть шанс.
Валерия обернулась. Они стояли близко, почти вплотную. В глазах Игоря горел тот самый огонь, который она видела в нём всегда, но старалась не замечать.
— А ты? — тихо спросила она. — Чего боишься ты?
Игорь усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Я, Лера, боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и не увидишь. Что я для тебя всегда буду просто другом, хромым инженером из подполья. А он... — Он мотнул головой куда-то в сторону города, где высилась «Вертикаль». — Он для тебя станет всем.
Валерия молчала. В ангаре было слышно только шипение дров в печке и стук дождя по крыше.
— Игорь...
— Молчи. — Он поднял руку, останавливая её. — Не надо. Я знаю, что ты скажешь. И не хочу это слышать. Просто знай: я с тобой. До конца. Что бы ни случилось.
Он развернулся и захромал к своему столу, давая понять, что разговор окончен. Валерия смотрела ему в спину и чувствовала, как в груди разрастается тупая, ноющая боль. Игорь был её скалой. Её единственной опорой в этом мире. И она не могла дать ему того, чего он хотел. Потому что её сердце, выжженное дотла восемь лет назад, вдруг начало подавать признаки жизни. И билось оно совсем не в такт его шагам.
Званый ужин
«Вертикаль» гудела, как растревоженный улей. Через три дня — приём для западных инвесторов, и, по слухам, на кону стоял контракт, который мог удвоить капитализацию корпорации. Готовились все отделы. Маркетинг драил презентации, юристы сутками не вылезали из переговорных, а техслужба получила разнос: системы безопасности, климат-контроля и связи должны работать с точностью швейцарских часов.
Валерию выдернули с объекта в субботу утром. Формулировка была официальной: «Как одного из лучших техников, имеющих опыт работы с презентационным оборудованием». На деле это означало, что она будет торчать в зале приёмов четырнадцать часов в сутки, проверять микрофоны, камеры и следить, чтобы ни один пиксель на огромных экранах не завис.
Она не возражала. Во-первых, это давало доступ в святая святых — туда, где будут мелькать главные лица корпорации. Во-вторых, отвлекало от мыслей об Аркадии и Игоре и от того странного разговора в ангаре.
Зал приёмов находился на сорок шестом этаже. Панорамные окна выходили на весь город — в ясную погоду отсюда был виден даже шпиль телебашни на другом конце. Сейчас, в предвечерних сумерках, город внизу переливался огнями, похожий на гигантскую микросхему.
Валерия возилась с пультом управления светом, когда в зал начали заходить первые гости. Официально мероприятие начиналось через час, но важные персоны любили появляться заранее, чтобы оценить обстановку и перетереть вопросы без лишних ушей.
Она спряталась за техническую стойку в углу, делая вид, что копается в проводах. Стойка была низкой, приходилось сидеть на корточках, но зато её почти не было видно.
Гости прибывали. Женщины в вечерних платьях, с драгоценностями, от которых рябило в глазах. Мужчины — в основном в качестве сопровождения, тихие, незаметные, с бокалами в руках. Валерия скользила по ним взглядом, выискивая знакомые лица.
И вдруг увидела её.
Элеонора Корсакова вошла в зал так, будто это был не приём, а её личные апартаменты. Величественная, прямая, в тёмно-бордовом платье с глухим воротом и длинных перчатках до локтя. Седые волосы уложены в сложную высокую причёску, открывающую тонкую, но жилистую шею. В руке — трость с набалдашником из слоновой кости, но опиралась она на неё скорее для устрашения, чем по необходимости.
Рядом с ней, чуть поодаль, шёл Аркадий.
Валерия вцепилась в стойку так, что побелели костяшки. Он был в тёмном костюме, с иголочки, но сидел он на нём как на корове седло — подросток явно чувствовал себя неуютно в этой униформе. Галстук был чуть сбит набок, будто он специально его ослабил, волосы взлохмачены. Он шёл, глядя в пол, и всем своим видом показывал, как ему всё это надоело.
— Аркадий, выпрямись, — негромко, но властно сказала Элеонора, не оборачиваясь. — Ты не в своей мастерской, ты на приёме.
— Я знаю, бабушка, — буркнул он, но спину выпрямил.
Они прошли мимо стойки в трёх метрах. Валерия смотрела на профиль сына, на его сжатые губы, на упрямую линию подбородка — точь-в-точь как у неё самой в молодости. Он был так близко, что можно было бы дотронуться.
И тут Элеонора остановилась. Прямо напротив стойки.
— Аркадий, подожди здесь, — сказала она. — Мне нужно переговорить с госпожой Рокотовой. И не вздумай никуда уходить.
Она отошла к группе женщин в центре зала, среди которых Валерия разглядела знакомую фигуру — судью Лидию Станиславовну Рокотову. Та постарела, располнела, но всё та же гладкая седина, тот же властный взгляд. Валерию передёрнуло.
Аркадий остался один. Он постоял секунду, глядя вслед бабушке, потом резко развернулся и чуть не столкнулся со стойкой, за которой пряталась Валерия.
— О, — сказал он, увидев её. — Это вы. Технарь с лестницы.
Она кивнула, боясь открыть рот.
— Вы здесь тоже работаете? — Он оглядел стойку с проводами, пульты, экраны. — Круто. Я думал, такие штуки только мужики настраивают.
— В наше время гендерные стереотипы — пережиток прошлого, — автоматически сказала Валерия и тут же пожалела. Фраза прозвучала как цитата из официальной пропаганды.
Аркадий фыркнул.
— Вы прямо как бабушка говорите. Только она на полном серьёзе. А вы, по-моему, просто отмазываетесь.
Он смотрел на неё с любопытством. Валерия чувствовала, как под этим взглядом плавятся все её защиты.
— Ты... вы... — Она запнулась. — Вам не нравится на приёме?
— А кому бы понравилось? — он дёрнул плечом. — Стоять, улыбаться, делать вид, что тебе интересно слушать про инвестиции и гендерные квоты. Я лучше бы в мастерской посидел, с железками.
Валерия невольно улыбнулась.
— Я тоже люблю железки.
— Правда? — Он оживился. — А какие? Я роботов собираю. На коленке, дома. Бабушка говорит, что это не мужское дело, а мне нравится. Мозги отдыхают.
— Роботы — это сложно, — сказала Валерия. — Там же не только железки, там и софт, и сенсорика, и балансировка...
— О, вы понимаете! — Глаза Аркадия загорелись. — Я как раз с балансировкой мучаюсь. У меня двуногий прототип, он всё время заваливается на левый бок, я уже все гироскопы перебрал...
— Аркадий! — Голос Элеоноры прозвучал как удар хлыста. Она стояла в трёх шагах и смотрела на них с ледяным неодобрением. — Ты разговариваешь с обслуживающим персоналом?
Валерия внутренне сжалась, но лицо оставила непроницаемым.
— Это инженер, бабушка, — возразил Аркадий с вызовом. — Она в робототехнике понимает.
— Инженер, обслуживающий персонал — какая разница. — Элеонора даже не взглянула на Валерию, будто та была пустым местом. — Идём, нам нужно поздороваться с советником по инвестициям.
Она взяла внука под локоть и увела. Аркадий обернулся на ходу и быстро, одними губами, сказал: «Пока».
Валерия осталась за стойкой. Руки дрожали. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре в тёмном костюме и чувствовала, как внутри разгорается пожар. Он говорил с ней. Он спрашивал про роботов. Он смотрел на неё не как на пустое место.
Элеонора даже не удостоила её взглядом. Для матроны Валерия была никем — пылью под ногами. И это было даже хорошо: чем меньше она замечает, тем безопаснее.
Весь остаток вечера Валерия просидела за стойкой, делая вид, что занята настройками. Но краем глаза следила за залом, за Аркадием, за Элеонорой. И ещё — за высоким мужчиной в тёмном костюме, который появился в зале позже всех, когда приём уже шёл полным ходом.
Никита Корсаков вошёл без свиты, один. Поздоровался с несколькими гостями, кивнул матери, мельком глянул на сына. И вдруг, проходя мимо технической стойки, остановился.
Валерия замерла.
Он смотрел прямо на неё. Серые глаза — те самые, которые снились ей последние ночи, — впились в её лицо.
— Вы тот инженер, что чинила систему охлаждения, — сказал он. Не вопрос, утверждение.
— Да, — ответила Валерия. Голос не дрогнул.
— Грета говорит, вы любопытная.
— Грета Карловна говорит много чего.
Уголок его рта дёрнулся. Улыбка? Или показалось?
— Мне нужен технарь, который разбирается в робототехнике, — сказал он негромко. — Личный проект. Не для корпорации. Завтра в десять утра, мой кабинет. Грета введёт в курс.
Он не ждал ответа. Развернулся и ушёл в толпу гостей.
Валерия смотрела ему вслед, и в голове билась только одна мысль: «Зачем? Зачем я ему?»
Ответа не было. Было только бешеное сердцебиение и ощущение, что с этой секунды всё изменилось. Окончательно и бесповоротно.
Продолжение следует...