Подозрение
Вызов пришёл утром, когда Валерия только заступила на смену в восточном кластере. Короткое сообщение на служебный коммуникатор: «Ветрова А., явиться в главный офис, 44-й этаж, кабинет начальника службы безопасности. К 10:00. Личное дело».
Никаких «пожалуйста». Никаких объяснений.
Валерия посмотрела на экран и почувствовала, как внутри холодеет. Грета. Только Грета могла вызвать вот так — без предупреждения, без права отказа. Значит, что-то накопала. Или просто решила дожать.
Она ехала в «Вертикаль» и прокручивала в голове все свои шаги за последние две недели. Слежка у лицея. Ночные дежурства у поместья. Взгляд, которым она обменялась с Корсаковым в серверной. Всё это могло стать зацепкой. Но доказательств у Греты быть не могло. Валерия была осторожна. Игорь поставил ей глушилки, заметающие цифровые следы. На камеры она старалась не попадать.
Кроме той, что в серверной. Чёрт.
Она вошла в приёмную Греты без пяти десять. Секретарша — сухая женщина с лицом, не предвещающим ничего хорошего, — молча указала на дверь.
Грета сидела за столом в той же позе, что и в первый раз, — тяжёлая, неподвижная, как каменное изваяние. На столе перед ней лежала раскрытая папка с бумагами — в мире тотальной цифровизации это выглядело архаично и зловеще. Бумага не горит и не удаляется.
— Садись, Ветрова. — Голос без интонаций.
Валерия села. Молча. Ждать.
Грета изучала её долго, целую минуту, не меньше. Потом заговорила:
— Ты хорошо работаешь на объекте. Прорабы хвалят. Мужики слушаются. Это редкость.
— Спасибо.
— Я не хвалю. Я констатирую. — Грета откинулась на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. — Но есть одно «но», Ветрова. Твои допуски.
Она вытащила из папки лист, развернула его и положила на стол перед Валерией. Это была распечатка электронного журнала доступа в здание «Вертикали». Даты, время, отметки.
— Ты была здесь восемь раз за последние две недели, — продолжила Грета. — По работе — дважды. Остальные шесть — якобы «технические проверки» в разных частях здания, к которым ты не имеешь отношения. На четвёртом этаже, где бухгалтерия. На двадцать первом, где отдел маркетинга. На тридцать девятом, где личные апартаменты Корсакова. — Она подняла глаза. — Что ты там делала, Ветрова?
Валерия внутренне сжалась. Чёрт, чёрт, чёрт. Она знала, что ходит по лезвию, но не думала, что Грета так быстро просечёт систему допусков. Надо было быть осторожнее. Но теперь поздно.
— Любопытство, — ответила она спокойно.
Грета прищурилась.
— Что?
— Любопытство, — повторила Валерия. — Я никогда не работала в таком здании. В таких корпорациях. В Северобайкальске всё было по-другому. А тут — красота, технологии, люди в дорогих костюмах. Я просто ходила, смотрела. Наверное, это непрофессионально. Извините.
Пауза. Грета смотрела на неё, и в чёрных глазах медленно разгорался нехороший огонёк.
— Любопытство, — повторила она с нажимом. — Ты хочешь сказать, что женщина почти сорока лет, с твоим опытом, с твоим... — она покрутила рукой в воздухе, — цинизмом, который ты так старательно демонстрировала на собеседовании, шастает по этажам из чистого любопытства, как школьница?
— А вы не любопытны? — Валерия позволила себе лёгкую усмешку. — Вам неинтересно, что там, за дверями, куда вас не пускают? Я выросла в интернате, Грета Карловна. Там всё было общее. Личного пространства — ноль. А тут — столько тайн. Наверное, это у меня детская травма.
Она сказала это спокойно, даже чуть насмешливо. Внутри же сердце колотилось где-то в горле.
Грета медленно поднялась из-за стола. Подошла к Валерии, обогнула стул и встала сзади. Валерия чувствовала её дыхание на своей шее — тяжёлое, горячее.
— Знаешь, Ветрова, — голос Греты звучал почти ласково, отчего становилось ещё страшнее. — Я работаю в безопасности двадцать пять лет. Начинала в уличных патрулях, потом в тюрьмах, потом здесь. Я видела столько вранья, что могла бы написать энциклопедию. И я тебе скажу одну вещь. Самые опасные вруны — не те, кто нервничают, потеют и отводят глаза. Самые опасные — те, кто сидят с каменным лицом и шутят про детские травмы.
Она обошла стул и снова оказалась перед Валерией. Наклонилась, упёрлась костяшками пальцев в стол, глядя снизу вверх.
— Я слежу за тобой, Ветрова. Каждый твой шаг. Каждый твой вздох. Каждый раз, когда ты заходишь не в ту дверь, я буду знать. И если я найду хоть одну зацепку, хоть одну ниточку, которая свяжет тебя с чем-то, что мне не нравится... — Она выпрямилась. — Ты исчезнешь. Не уволят, не передадут полиции. Ты просто исчезнешь. Ты меня понимаешь?
Валерия выдержала её взгляд.
— Понимаю.
— Свободна. — Грета махнула рукой, как отбрасывают мусор.
Валерия встала. На пороге обернулась.
— Грета Карловна, можно вопрос?
Та молча кивнула.
— За что вы так преданы Корсакову? Говорят, вы ему жизнью обязаны. Это правда?
В чёрных глазах мелькнуло что-то. Всего на секунду. Боль? Тоска?
— Не твоего ума дело, Ветрова. Иди работай.
Дверь за Валерией закрылась. В приёмной она позволила себе выдохнуть только когда вышла в коридор и зашла за угол. Руки дрожали. Она прижалась спиной к холодной стене, закрыла глаза.
Грета была умна. Опасна. И теперь официально предупредила: она будет следить.
Значит, надо быть в сто раз осторожнее. Или в сто раз быстрее.
Случайная встреча
После разговора с Гретой Валерия решила на неделю залечь на дно. Никаких лишних перемещений по офису. Только работа, только объект, только серые будни Алисы Ветровой, у которой отбили всякое любопытство. Она даже перестала ночевать в ангаре у Игоря — боялась, что Грета могла поставить «маячок» на её «Пчелу». Ночевала в вагончике, пила дешёвый кофе, чинила роботов и ждала.
Чего — она и сама не знала.
Судьба решила за неё.
В пятницу, ближе к вечеру, в восточный кластер пришла срочная заявка: в главном офисе сбоил сервер контроля доступа, нужно было перепрошить плату, а штатный программист ушёл на больничный. Валерия как единственный свободный технарь с допуском к сложной электронике получила вызов. Она пыталась отказаться — ссылалась на загруженность, — но начальник смены был непреклонен: «Грета Карловна лично распорядилась, чтобы ехала ты. Сказала, что доверяет твоим рукам».
Ловушка? Проверка? Или просто совпадение? Валерия не знала, но ехать пришлось.
Она вошла в вестибюль «Вертикали» в половине шестого вечера. В это время заканчивалась вторая смена, народ валил к выходу, лифты были забиты. Валерия решила подняться по служебной лестнице — серверная была на шестом этаже, грех не размяться после дня в позе креветки над платами.
Она толкнула дверь лестничного пролёта и замерла.
В холле перед лифтами, у стойки ресепшена, разворачивалась сцена. Высокий подросток в дорогой, но не по погоде лёгкой куртке стоял, уперев руки в бока, и сверлил взглядом секретаршу за стойкой. Та, женщина лет пятидесяти с идеальной укладкой и лицом, привыкшим к подчинению, явно теряла терпение.
— Я сказал, что мне нужно к отцу, — голос подростка был ломким, на грани срыва, но в нём звенела сталь. — И плевать я хотел на ваши правила допуска.
— Аркадий Владимирович, — секретарша старалась говорить вежливо, но зубы у неё были сжаты. — Ваш отец на совещании. Никита Владимирович запретил беспокоить его до восьми вечера. Если вы подождёте в зоне приёма...
— Я не буду ждать в зоне приёма, как какой-то поставщик! — парень стукнул кулаком по стойке. Несильно, но звонко. — Проведите меня, или я сам пойду.
Охрана у входа насторожилась. Две женщины в форме переглянулись, но не двинулись с места — видимо, знали, кто перед ними.
Валерия стояла как вкопанная. Миша. Её Миша. В двух шагах от неё. Живой. Настоящий. Такой близкий, что можно было бы дотронуться.
Он изменился. Вытянулся, похудел, лицо стало острее, взрослее. Под глазами тени — не высыпается? Волосы всё те же — рыжеватая шапка, которую она так любила ерошить. Только теперь они были уложены в модную, но небрежную причёску, словно он специально их взлохматил, чтобы досадить домашним парикмахерам.
Аркадий повернулся, собираясь, видимо, идти к лифтам напролом, и его взгляд упал на Валерию.
Он посмотрел на неё мельком, равнодушно. Просто на женщину в рабочем комбинезоне, с грязными руками, стоящую у лестницы. Но что-то заставило его задержать взгляд. Может быть, то, как она смотрела на него — не с любопытством, не с осуждением, а с какой-то странной, ненасытной жадностью.
Секунда. Две.
Валерия чувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце билось где-то в горле, готовое вырваться наружу и закричать: «Это я! Я твоя мама! Смотри на меня! Узнай!»
Но лицо её оставалось непроницаемым. Годы тренировок, годы жизни под чужим именем, годы подавления эмоций сделали своё дело. Она смотрела на сына так, как смотрела бы чужая женщина — с лёгким интересом, не более.
— Чего уставились? — буркнул Аркадий, отворачиваясь. Но в его голосе не было злости, скорее растерянность. Этот взгляд задел его, кольнул чем-то неуловимым.
— Извините, — тихо сказала Валерия и шагнула к лестнице.
Она поднималась по ступенькам, считая их: раз, два, три, четыре... На седьмой ноги подкосились, и она вцепилась в перила. Прислонилась лбом к холодному металлу, закрыла глаза.
Снизу донёсся голос секретарши:
— Аркадий Владимирович, ну куда же вы? Я сейчас позвоню Грете Карловне!
— Звоните кому хотите!
Лязгнула дверь лифта. Уехал.
Валерия стояла на лестнице и смотрела в одну точку. Она только что видела сына. Он был в двух метрах. Она слышала его голос, видела его лицо, его жесты. Он был живой. Настоящий. И такой потерянный, такой злой, что у неё разрывалось сердце.
Он спорил с секретаршей, рвался к отцу. Значит, ему нужен отец. Значит, не всё так гладко в поместье Элеоноры.
Надо идти. Надо работать. Сервер ждёт.
Она заставила себя отлепиться от перил и пойти вверх. Ноги были ватными, но она шла.
Через час, когда она уже заканчивала с перепрошивкой, в серверную вошёл охранник.
— Ветрова? — спросил он.
— Да.
— Вас ждут внизу. Сказали, личная встреча.
Валерия похолодела. Грета? Опять?
Она спустилась в вестибюль, готовая к новому допросу. Но у выхода, прислонившись к стене, стоял Аркадий. Один. Охраны рядом не было.
Он посмотрел на неё, когда она вышла из лифта, и сделал шаг навстречу.
— Эй, — сказал он. — Вы та женщина, что смотрела на меня у лестницы.
Валерия кивнула, боясь открыть рот. Голос мог её выдать.
— Зачем? — спросил он прямо. — Вы меня знаете?
Сердце пропустило удар.
— Нет, — ответила она, и голос прозвучал удивительно ровно. — Просто вы напомнили мне одного человека. Давно. В другой жизни.
Аркадий прищурился. Его глаза — серые, отцовские — впились в неё с недетской серьёзностью.
— Какого человека?
— Моего сына, — сказала Валерия. — Он бы был сейчас примерно вашего возраста.
Повисла тишина. Аркадий смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то новое. Не агрессия, не подростковое высокомерие. Любопытство. И лёгкая, едва заметная боль.
— А где он сейчас? — тихо спросил он.
— Я не знаю. — Валерия позволила себе чуть заметную улыбку, самую краешками губ. — Наверное, тоже где-то спорит с секретаршами, чтобы пробиться к отцу.
Аркадий хмыкнул, но улыбки не получилось. Он вдруг стал серьёзным, почти взрослым.
— У вас комбинезон в масле, — сказал он, меняя тему. — Вы технарь? Женщина-технарь? Это круто. У нас в лицее девчонки только о тряпках думают.
— А ты о чём думаешь? — спросила Валерия, рискуя. Страшно рисковать, но так хотелось продлить этот разговор.
Аркадий пожал плечами.
— О разном. О том, как свалить отсюда к чёртовой матери.
— Аркадий! — раздался резкий окрик.
К ним быстрым шагом приближалась Грета. Лицо её было каменным.
— Ты почему здесь? Я обыскалась. Идём, отец освободился.
Аркадий дёрнулся, как от пощёчины, и пошёл за ней. На прощание обернулся и ещё раз посмотрел на Валерию. В его взгляде читалось: «Кто вы?»
Грета перехватила этот взгляд. Она остановилась, обвела Валерию тяжёлым взглядом с головы до ног и процедила:
— Ветрова, вы ещё здесь? Рабочий день давно закончен. Идите домой. И держитесь подальше от этого этажа.
Валерия кивнула и быстро пошла к выходу. На улице, уже в темноте, она позволила себе остановиться и перевести дух. Её трясло.
Он говорил с ней. Он спросил про сына. Он смотрел на неё.
А потом она вспомнила его последние слова: «Как свалить отсюда к чёртовой матери». Что это? Подростковый бунт? Или крик о помощи?
Валерия посмотрела наверх, на тёмные окна «Вертикали», за которыми где-то сейчас разговаривали отец и сын. Она была ближе к Мише, чем за все эти восемь лет. Но пропасть между ними стала только шире.
Она села в «Пчелу» и уехала в ночь, унося в себе его взгляд и его голос. Это было самое дорогое, что у неё теперь было.
Продолжение следует...