Лидия Сергеевна вышла из дверей поликлиники, и солнечный майский день ударил ей в глаза, словно пощёчина. Мир вокруг жил своей обычной, суетливой жизнью: щебетали птицы, девушка с коляской торопилась в парк, из соседнего ларька вкусно пахло свежей выпечкой. Но для Лидии Сергеевны этот мир только что рассыпался на тысячу осколков. Она шла, не разбирая дороги, автоматически переставляя ноги, и в ушах у неё набатом звучали слова врача: «Год, и два, и пять...».
«Год? Всего один год?» — мысль эта была липкой и холодной, как змея, она заползла в самую душу и свернулась там клубком. Год — это же целая вечность для одних и мгновение для других. Успеет ли она что-то главное? А что у неё, собственно, главное?
Она позвонила директору, сказалась больной. Голос, к её удивлению, звучал ровно, даже сухо, будто она докладывала о квартальном отчёте. Только когда разговор закончился, она поняла, что даже не помнит, что сказала. Дома она долго стояла в прихожей, глядя на своё отражение в зеркале. На неё смотрела холёная, элегантная женщина с идеальной осанкой и дорогим цветом волос. «Пятьдесят пять? Да вы что, вам больше сорока не дашь!» — привычно звучало в голове эхо чужих комплиментов. Как же всё это было обманчиво и ничтожно сейчас.
Она машинально включила чайник, достала любимую чашку, тонкую, с золотым ободком. Процесс: заварка, кипяток, ложечка мёда — казался сейчас священнодействием, последним островком нормальности в уходящем из-под ног мире. С чашкой в руках она опустилась в любимое кресло у окна. Оно было её убежищем, здесь она читала, пила кофе по утрам, смотрела на закаты. Но сейчас даже оно не давало привычного ощущения покоя.
Тишина в квартире стала какой-то звенящей, ватной. Раньше она её холила и лелеяла, устав от бесконечного гомона на работе, от цифр, отчётов и вечно что-то требующих людей. Тишина была её наградой. Теперь же она давила на уши, подкрадываясь со всех сторон, напоминая о том, что в этой большой, красивой, идеально чистой квартире она совсем одна.
«Что дальше?» — этот вопрос, словно безжалостный дятел, долбил её висок.
«Что дальше?» — вторило сердце.
«Что дальше?» — стучало в такт секундной стрелке часов.
Она посмотрела на столик. Рядом с чашкой стояла начатая пачка дорогих витаминов, лежал ежедневник в кожаном переплёте, на последней странице которого был записан номер косметолога. Всё это — забота о теле, о внешности, о карьере — вдруг показалось ей декорацией, за которой ничего нет. Она так старательно строила этот идеальный, автономный мир, где ей никто не нужен, что не заметила, как оказалась в нём в полном одиночестве.
На работе она строга со всеми, не терпит ошибок. А больше всего Лидию Сергеевну раздражает, когда сотрудницы говорят: «Ой, забыла!». Так и хочется сказать учительское: «А голову ты не забыла?» Посиделки с чаем и не только с чаем Лидия Сергеевна игнорирует, деньги на подарки в праздники и дни рождения не собирает. Поэтому её всё на работе за спиной называют Мымрой и старой девой. Лидия Сергеевна ухмыльнулась: «Деньги на похороны собирать не будут».
Лидия Сергеевна усмехнулась и своим мыслям: «Мымра? Пусть. Старая дева? А вот это, девочки, вы зря».
Она прекрасно слышала, что шепчутся за её спиной в бухгалтерии. Знала, что её боятся, что на планёрках, когда она поправляет очки и холодным тоном перечисляет ошибки в отчётности, у стажёрок трясутся коленки.
Привычка всё просчитывать, раскладывать по полочкам, предвидеть риски въелась в неё намертво. Она и жизнь свою построила как идеальный отчёт — без единой ошибки, без помарок, всё по дебету и кредиту. Только вот сальдо в конце жизни выходило какое-то пустое.
Теперь, сидя в кресле с чаем, она вдруг с удивительной ясностью поняла, что этот маскарад кончился. Маска строгой, непробиваемой Мымры больше не нужна. Не перед кем играть. Осталась только она — Лида, женщина, которая когда-то очень хотела быть мамой.
Воспоминания нахлынули внезапно, горячей волной ударили в грудь, сдавили горло спазмом. Она зажмурилась, но это не помогло — картинки прошлого всплывали перед глазами с фотографической чёткостью.
Вот они с мужем, молодые, счастливые, строят планы на большую и шумную жизнь. Вот первая беременность, и страх, и радость, и глупая ссора из-за того, какое имя лучше, а потом — пустота, больничная палата и равнодушный врач, говорящий: «Ничего страшного, молодые ещё, родите». А она лежала и смотрела в белый потолок, чувствуя, как вместе с кровью уходит что-то важное, тёплое, что уже успела полюбить.
Вот вторая беременность. Уже не радость, а отчаянная надежда. Она не вставала с кровати, молилась всем богам, в которых не верила, пила горстями таблетки. И снова — пустота. Только теперь уже не просто боль, а чёрная, выжигающая душу тоска. И диагноз, прозвучавший как приговор: «Самостоятельно выносить не сможете».
А потом была суррогатная мать. Лида помнила эту женщину до сих пор, хотя старалась забыть. Её звали Катя. Простая, уставшая от жизни, с потухшим взглядом, но такая живая, настоящая, с двумя детьми дома и вечно уставшим мужем, который пилил её за каждую копейку. Лида смотрела на неё и чувствовала странную смесь брезгливости и... зависти. Эта Катя могла рожать. Легко, просто, как дышать. А Лида, с её идеальным гардеробом и дорогим образованием, не могла.
Когда на шестнадцатой неделе выяснилось про болезнь будущего ребёнка, Лида не колебалась. Ни секунды. Риск? Нет. Только не больной ребёнок. Она уже хлебнула боли сполна, она не даст своему ребёнку мучиться. Решение было жёстким, холодным, просчитанным. Как она умела: «Ребёнка не будет!»
Но она никогда не забывала глаз Кати. Тех самых, когда она умоляла: «Лидия Сергеевна, миленькая, не надо! Он здоровый будет! Я чувствую! Мои же здоровые! Не забирайте у меня его, он уже живой! Он толкается!».
Лида помнила, как развернулась и ушла, чеканя шаг своими лаковыми туфлями по кафельному полу клиники. Она не обернулась. Она заплатила все деньги, даже больше, чем нужно, лишь бы закрыть эту дверь и никогда больше не видеть эту женщину, не слышать этот плач. Она сделала правильный, разумный, единственно верный выбор. Она в этом не сомневалась.
А через год ушёл муж.
Он уходил тяжело, виновато, пытался объяснить, просил понять. И она поняла. Она всегда всё понимала. Он хотел слушать по утрам детский смех, хотел, чтобы его ждали с работы не только тишина и идеальный ужин, но и маленькие ручки, тянущиеся к нему. Лида этого дать не могла. И она его отпустила. Без скандалов, без истерик, без битья посуды. Сухо, по-деловому, подписав бумаги о разводе так же спокойно, как подписывала финансовые отчёты.
Она осталась одна. И построила стену. Высокую, крепкую, из бетона и арматуры собственной гордости. За этой стеной не было места сантиментам, глупым девчачьим посиделкам с чаем и сплетнями, скидывания на подарки. Там была работа, отчёты, цифры и абсолютный, стерильный порядок. Мымра? Пусть. Старая дева? Ну-ну.
Она открыла глаза. В комнате сгущались сумерки. Чай в чашке совсем остыл, на поверхности образовалась неаппетитная плёнка. Лидия Сергеевна посмотрела на свои руки — холёные, с идеальным маникюром, но такие одинокие.
«А ведь она, наверное, родила, — вдруг подумалось ей о Кате. — Нашла другую клинику, другую семью, родила здорового ребёнка. И теперь где-то бегает мальчик или девочка, которым я не дала шанса родиться у меня... Или у неё?»
Впервые за двенадцать лет она позволила себе эту мысль. Впервые она не отмахнулась от неё, не задвинула в дальний ящик сознания, а просто дала ей быть. И вместе с этой мыслью пришла боль. Не та, острая и кровоточащая, как тогда, а тупая, ноющая, которая не проходит, а просто притихает на время, чтобы однажды накрыть с головой.
Вот она, плата за правильные решения. Вот она, цена идеального порядка в жизни. Ты получаешь ровно столько тепла, сколько отдаёшь. А она не отдала ничего. Она только строила, контролировала и защищалась.
Лидия Сергеевна медленно поднялась с кресла, подошла к окну. Зажглись фонари, в окнах соседнего дома загорался уютный свет. Там за одним из них, молодая мама, наверное, укладывала спать ребёнка, там в другом — собирались за ужином семьёй.
Она прижалась лбом к холодному стеклу и, наконец, разрешила себе то, что не позволяла долгие годы. Плечи её задрожали, и по щекам, оставляя мокрые дорожки на идеальной коже, потекли слёзы. Горькие, тихие, безнадёжные слёзы женщины, которая так боялась ошибиться, что забыла, как надо просто жить.
Решение пришло внезапно, как озарение. Стоя посреди комнаты, Лидия Сергеевна вдруг отчётливо поняла: если она сейчас не сделает что-то безумное, не выйдет из этого кокона одиночества, она просто задохнётся. Десять дней ожидания окончательного диагноза, десять дней ада, десять дней тишины, десять дней наедине с дятлом, долбящим висок, — это слишком. Надо что-то менять. Прямо сейчас.
Она усмехнулась своему отражению в тёмном зеркале прихожей, надела туфли и вышла на лестничную клетку. Сердце колотилось где-то в горле, как у нашкодившей школьницы. Лидия Сергеевна, главный бухгалтер, гроза всего финансового отдела, стояла перед дверью соседей и не знала, куда деть руки.
«Господи, что я делаю? — пронеслось в голове. — Я же Мымра. Я ни с кем не здороваюсь. А если откроют и пошлют? А если примут за сумасшедшую?»
Она позвонила в дверь напротив. Тишина. Никто не открыл. Выдохнув с непонятным облегчением, она перешла к соседней двери. Постояла, собираясь с духом. В голове крутилась дурацкая, циничная фраза: «Женщине при смерти не откажут». Она нажала кнопку звонка.
Дверь открылась почти сразу, словно за ней кто-то стоял. На пороге возникла девушка — худая, светловолосая, с большими серыми глазами, в которых читалась настороженность и готовность захлопнуть дверь в любую секунду.
— Добрый вечер! Меня зовут Лидия Сергеевна, я соседка из этой квартиры, — выпалила она на одном дыхании, чувствуя, как горит лицо. — Вы живёте с мамой?
Девушка чуть расслабилась, но взгляд остался колючим.
— Здравствуйте, я вас узнала. Вижу вас иногда. Меня зовут Надя. Я одна живу. — Она помолчала, словно решая, стоит ли продолжать. — Вам чем-то помочь?
И тут Лидию Сергеевну прорвало. Слова полились сами собой, опережая мысли:
— Надя, а пойдёмте ко мне чай пить.
Она сама испугалась своей наглости. Но отступать было некуда. И в этот момент, глядя на эту колючую, настороженную девчонку, Лидия Сергеевна вдруг с пронзительной ясностью подумала: «Если бы тогда всё сложилось иначе, если бы бог или судьба дали мне шанс, у меня была бы такая же дочь. Худая, упрямая, с глазами, которые видели слишком много боли для своих лет».
Надя удивлённо моргнула, явно не ожидая такого поворота от солидной соседки, которую видела лишь мельком в лифте.
— Хорошо, — вдруг просто ответила она. — Только у меня нечего с собой взять. Я только из универа, даже хлеба нет.
— Так и у меня ничего нет, — рассмеялась Лидия Сергеевна, и этот смех вышел каким-то непривычно лёгким, почти забытым. — Сейчас закажем, курьер принесёт.
Через полчаса они сидели на кухне. На столе стояли огромный чайник с чаем и, привезённые курьером, пирожные, фрукты. Лидия Сергеевна с удивлением заметила, что Надя ест жадно, быстро, будто боится, что еду отнимут. Но при этом держится с достоинством, без тени подобострастия или желания угодить.
Разговор потёк сам собой. Наверное, впервые в жизни Лидия Сергеевна не играла роли, не держала лицо, а просто слушала. И то, что она услышала, перевернуло что-то у неё в душе.
Надя рассказывала о детдоме. Без надрыва, без жалости к себе, просто констатируя факты: холодные спальни на двадцать человек, казённая еда, равнодушие воспитателей, которые менялись каждые полгода. Про то, как её, родившуюся с пороком сердца, мать оставила прямо в роддоме. Даже имени не дала.
— Искать её? Зачем? — Надя пожала худыми плечами, отпивая чай. — Если бы я была ей нужна, она бы не оставила меня там. А так... какой смысл себя обманывать? Я сама по себе.
Она говорила это спокойно, но Лидия Сергеевна вдруг увидела то, что пряталось за этой бравадой: глубочайшую, незаживающую рану. Предательство, которое девочка носила в себе всю жизнь.
— Всё детство по больницам, — продолжала Надя. — Операции, уколы, капельницы. Врачи стали моей семьёй. Поэтому в медицину и пошла. Хочу сама таких вот брошенных детей лечить. — Она усмехнулась. — Настырная я. Поступила, хотя все говорили — не потянешь. И окончу, если уж решила. Тяжело, конечно. Денег вечно нет, стипендия копеечная, а работать толком не могу — учёба круглосуточно. Но ничего, прорвёмся.
Лидия Сергеевна смотрела на неё и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Такая молодая, а уже столько вынесла. И такая сильная. И такая... одна. Совсем как она сама.
— Ты молодец, Надя, — тихо сказала она. — Ты обязательно справишься.
Надя подняла на неё удивлённые глаза. Похоже, она не привыкла к тому, чтобы её хвалили просто так.
Вечер пролетел незаметно. Расстались они уже за полночь, и Лидия Сергеевна вдруг поймала себя на том, что впервые не думала о болезни. Совсем.
На следующий день она взяла больничный. В поликлинике её ждали анализы, УЗИ, консультации. Всё это было муторно, страшно и выматывающее. Но вечером, выходя из дверей лаборатории, она вдруг почувствовала не привычную пустоту, а лёгкое волнение: «Интересно, а Надя сегодня придёт?».
Она приходила. Каждый вечер, эти десять дней становились их временем.
Они гуляли по парку, и Лидия Сергеевна с удивлением обнаружила, что не помнит, когда в последний раз вот так просто смотрела на небо, слушала пение птиц, вдыхала запах цветущих клумб. Надя рассказывала о своих любимых книгах, о профессорах, которые её хвалят, о смешных случаях в универе. А Лидия Сергеевна слушала и удивлялась, как много тепла может быть в простом общении.
Они ходили по магазинам. Лидия Сергеевна, привыкшая покупать вещи в дорогих бутиках, вдруг поймала себя на том, что ей безумно интересно выбирать с Надей недорогую, но уютную одежду, спорить о том, какой свитер лучше, радоваться удачным находкам на распродажах.
— Лидия Сергеевна, ну зачем вы мне это покупаете? — смущалась Надя, когда соседка протягивала ей тёплый шарф или красивые перчатки. — Я же не отработаю.
— А ты не отрабатывай, — отрезала Лидия Сергеевна тоном, не терпящим возражений. — Ты просто учись хорошо. И вообще, кто сказал, что за всё надо платить?
А вечерами они снова пили чай на кухне. Иногда молчали, и это молчание не было тягостным. Иногда говорили до хрипоты. Надя рассказывала о своих страхах, о том, как боится не сдать сессию, как переживает, что сердце снова даст сбой, как мечтает когда-нибудь поехать на море, потому что никогда его не видела.
Лидия Сергеевна слушала и чувствовала, как в груди что-то оттаивает. Лёд, которым она годами обкладывала своё сердце, таял с каждым днём, с каждым словом этой удивительной девчонки.
На десятый день, вечером перед получением результатов, они сидели на кухне. За окном шумел дождь, в чашках дымился чай с мятой. Надя вдруг замолчала, а потом тихо спросила:
— Лидия Сергеевна, а почему вы тогда ко мне пришли? Ну, в первый день?
Лидия Сергеевна долго молчала. Потом медленно, подбирая слова, ответила:
— Понимаешь, Надя... Я всю жизнь строила свою жизнь правильно. Разумно. Рационально. Я боялась ошибиться, боялась довериться, боялась полюбить — потому что однажды любовь принесла мне слишком много боли. И я спряталась. За работу, за строгость, за эту дурацкую Мымру. А потом оказалось, что прятаться больше некуда. И не от кого. И не для кого.
Она перевела дыхание.
— А потом пришли эти десять дней. Я думала, это ожидание приговора. А оказалось... Оказалось, это подарок. Я встретила тебя. И вдруг поняла, что все эти годы я не жила, а существовала. А сейчас... сейчас я снова чувствую. И мне это чертовски страшно. Но и хорошо. Очень хорошо.
Надя молчала, глядя на неё своими огромными серыми глазами. В них блестели слёзы.
— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже боялась. Всех. Думала, если я никому не нужна была с самого начала, значит, и не буду никому нужна. Привыкла, что я сама по себе. А вы... вы пришли. Просто так. И пирожные купили. И слушаете. И шарф подарили. И мне кажется... — голос её дрогнул. — Мне кажется, я впервые за восемнадцать лет почувствовала, что такое дом.
Лидия Сергеевна протянула руку и накрыла ладонью худенькую Надину кисть.
— Знаешь, Надя, завтра я узнаю свой приговор. И что бы мне ни сказали, одно я знаю точно: эти десять дней были лучшими в моей жизни за последние годы. Ты подарила мне надежду. А знаешь, что говорят? Надежда умирает последней.
Надя вдруг порывисто встала, обошла стол и обняла её. Крепко, по-детски доверчиво, уткнувшись носом в плечо.
— Всё будет хорошо, — глухо сказала она. — Я знаю. Потому что теперь мы есть друг у друга. Да?
Лидия Сергеевна, не стесняясь слёз, которые текли по щекам, прижала девушку к себе и прошептала в пахнущие яблоками волосы:
— Да, Наденька. Да.
За окном шумел дождь. И впервые за долгие годы в квартире Лидии Сергеевны было по-настоящему тепло.
Утром назначенного дня Лидия Сергеевна проснулась раньше будильника. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были влажными. Она долго стояла под душем, убеждая себя, что всё будет хорошо, что она сильная, что справится с любым известием. Но предательская мысль «А если?..» точила изнутри, как червяк точит яблоко.
Она оделась тщательнее обычного. Любимый костюм цвета слоновой кости, идеальный макияж, волосы уложены волосок к волоску. На лестничной площадке задержалась, глядя на дверь Надиной квартиры. Девочка, наверное, уже ушла в университет. Жалко, что нельзя прямо сейчас увидеть её, прижать к себе, зарядиться её молодой, отчаянной верой в то, что «всё будет хорошо».
В клинике пахло стерильностью и надеждой. Лидия Сергеевна сидела в очереди, машинально листая глянцевый журнал, но буквы расплывались перед глазами. Она прокручивала в голове возможные сценарии. Вот сейчас войдёт, врач скажет: «Да, подтвердилось». И что тогда? Бороться. Лечиться. И жить. Ради Нади. Ради того, чтобы видеть, как эта колючая девчонка с больными серыми глазами станет врачом, выйдет замуж, родит детей. Ради того, чтобы быть рядом.
— Лидия Сергеевна? Заходите.
Она вошла в кабинет, стараясь держать спину прямо, как струна. Врач, немолодой уже мужчина с усталыми глазами, взял из её рук толстую папку с документами. Листал долго, внимательно вглядываясь в цифры анализов, и лицо его постепенно приобретало какое-то странное выражение — смесь удивления и недоумения.
— Так, — протянул он. — Анализы у вас, Лидия Сергеевна, замечательные. Для вашего возраста — просто космос. Холестерин в норме, сахар в норме, онкомаркеры... — он постучал пальцем по бумаге, — всё в пределах референсных значений. Я даже перепроверил. Ну а теперь посмотрим снимки?
Он взял рентгеновские пластины, поднёс к свету, прищурился. Покрутил и так и эдак. Потом снова глянул в бумаги.
— Лидия Сергеевна, а где ваши снимки?
Она похолодела.
— Так вот же у вас в руках. — Голос дрогнул. — Вон и фамилия моя в уголке.
Врач снова посмотрел на пластину, потом на неё поверх очков. И вдруг лицо его расплылось в улыбке.
— Голубушка, — сказал он почти ласково. — Тут, как ни крути, явно снимок лёгкого мужчины. Видите эти рёбра? Они шире, массивнее. И структура ткани другая. А по вашим анализам у вас нет и никогда не было этого заболевания. — Он отложил пластины в сторону. — Я даже знаю, что произошло. Перепутали. Вам выдали снимок какого-то бедолаги. А по вашим данным вы абсолютно здоровы. Но для полной уверенности давайте-ка мы сделаем новый рентген. Прямо сейчас, чтобы вы ушли отсюда уверенные, что здоровы.
Лидия Сергеевна сидела, не в силах пошевелиться. Мир вокруг неё словно замер, а потом с оглушительным грохотом рухнул и собрался заново. Год, два, пять... Больница, диагноз, прощание с жизнью — всё это оказалось чудовищной, нелепой ошибкой. Ошибкой медика, перепутавшего снимки.
Она хотела что-то сказать, но из горла вырвался только какой-то странный, всхлипывающий звук. А потом она... засмеялась. Громко, навзрыд, не в силах остановиться. Врач смотрел на неё с понимающей улыбкой, протягивая бумажную салфетку.
— Поплачьте, поплачьте, — сказал он. — Это нормально. Слишком много нервов вы потратили за эти десять дней.
Новый снимок сделали быстро. Через полчаса она уже держала в руках заключение: «Лёгкие и сердце в пределах возрастной нормы. Патологий не выявлено».
Вылетев из клиники, Лидия Сергеевна остановилась посреди улицы. Солнце било в глаза, ветер трепал волосы, вокруг спешили по своим делам люди, а ей хотелось кричать на весь мир: «Я жива! Я здорова! Я всё успею!».
Рука сама потянулась к телефону.
— Надя, — голос дрожал от счастья, — ты уже освободилась? Давай встретимся в кафе у нашего дома. Ничего не случилось. Хотя нет, случилось. У меня сегодня второй день рождения.
Надя ждала её за столиком у окна. Увидев сияющее лицо Лидии Сергеевны, она сначала замерла, а потом, кажется, всё поняла без слов. Бросилась навстречу, обняла, и они стояли посреди кафе, прижимаясь друг к другу, не обращая внимания на удивлённые взгляды посетителей.
— Всё хорошо? — шепнула Надя куда-то в плечо. — Точно хорошо?
— Лучше не бывает, — выдохнула Лидия Сергеевна. — Ошибка. Дурацкая, страшная ошибка. Я здорова. Совершенно здорова.
Они заказали два огромных молочных коктейля — с клубникой и шоколадом — и огромную порцию мороженого. Сидели, болтали ногами под столом, как две девчонки, и смеялись. Смеялись над каждой мелочью, над глупой шуткой официантки, над воробьём, который нагло клевал крошки на подоконнике. Смеялись просто оттого, что живы, что вместе, что впереди целая жизнь.
— Лидия Сергеевна, — вдруг серьёзно сказала Надя, глядя на неё своими огромными глазами, в которых больше не было колючек, — только тепло и свет. — Мне с вами так хорошо, словно с мамой. Честно. Первый раз в жизни такие ощущения. Я даже не знала, что так бывает.
У Лидии Сергеевны перехватило дыхание. Мама. Её назвали мамой. Та, которую бросили в роддоме, которая никогда не знала материнской ласки, назвала её — её! — мамой.
Она протянула руку и взяла Надину ладонь в свою.
— А мне с тобой, Наденька, так хорошо, — голос её дрогнул, но она справилась. — Знаешь, я всю жизнь мечтала о дочери. И так боялась, что уже никогда... А ты пришла. Сама. Через дверь напротив. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Слушай, а давай жить так, словно мы с тобой родные? Не соседки, не приятельницы, а по-настоящему родные люди? Если ты, конечно, хочешь...
Надя смотрела на неё, и по щекам её текли слёзы. Но она улыбалась. Светло, открыто, счастливо.
— Хочу, — прошептала она. — Очень хочу.
Они сидели в этом маленьком кафе, пили коктейли, держались за руки и строили планы. Надя рассказывала про свои мечты стать кардиохирургом, а Лидия Сергеевна вдруг поняла, что теперь у неё есть для кого стараться. Она поможет Наде с учёбой, они вместе будут готовиться к экзаменам, вместе встречать праздники, вместе ездить на море, которое Надя никогда не видела.
— А знаешь, — сказала Лидия Сергеевна, когда они выходили из кафе, — я ведь тебе тогда, в первый вечер, правду сказала. Если бы всё сложилось иначе, у меня была бы такая дочь, как ты. Только теперь я понимаю: всё сложилось именно так, как надо. Потому что ты — это ты. И ты — моя.
Они шли по вечернему городу, и прохожие оборачивались им вслед. Две женщины — одна элегантная, в дорогом костюме, другая — худая девчонка в простых джинсах — шли, взявшись за руки, и лица их светились таким счастьем, что вокруг них, казалось, зажигались фонари.
Войдя в подъезд, Лидия Сергеевна остановилась перед дверями своих квартир.
— Надь, — позвала она. — А пошли сегодня ко мне? Я научу тебя печь те самые пироги, которые, говорят, должна печь настоящая мама. У меня рецепт от бабушки остался. Никогда никому не показывала.
Надя улыбнулась:
— Пошли.
И это прозвучало в пустом подъезде самой прекрасной на свете музыкой.