Сороковое утро встречает снег,
Бьющий в стекло, как в бубен, слепой и косой.
Я просыпаюсь и думаю: «Человек
Кончился. Дальше править придется босой
По осколкам посуды, по хлебным крошкам,
Где его локоть лежал на столе».
Время течет по рукам и ладошкам,
Словно песок в прохудившейся мгле.
Мысль, что тебя больше нет, — как гвоздь в башмаке:
То забудешь, то снова наступишь больней.
В алфавите, где «ты» стояло в строке,
Нынче зияет прореха, и в ней
Завывает сквозняк, застревает луна,
Копошится рассвет, ворочаясь с боку на бок.
И отчаянье наше — всего лишь вина
Перед теми, кто чай себе налил, да не допил.
Интересно, с той стороны тишина —
Это просто отсутствие звука
Или некая новая, дикая штука,
Где мы все — подшумок, белизна?
Говорят, там не больно. И нету обид.
Только ветер, как садовод, перетряхивает листву
Тех, кто был. Я стою, и никто не сидит
Напротив, и я, как дурак, разрываю траву
Собственных слов, чтоб услышать: ау!
Никого. Телефонный шнур, как удав,
Душит трубку, молчанье копя.
Я не прав, что живу. Но дважды родить себя
Не дано. Потому — не корысти ради,
А по инерции речи, по жести костей,
Продолжаю стоять на холодном граните
Сорок дней, сорок ночей, сорок новостей
О твоем знаменитом, посмертном быте.
В общем, крепись. Там, наверно, сейчас весна,
Или то, что ее заменяет в безвоздушной сфере.
А у нас — февраль, и в остывшем чаю
Отражается комната, в ней — шифоньер,
И диван, и портрет, где мы оба смеемся
В объектив, не умея глядеться вперед.
И струится река, по которой несется
Наш корабль без руля. Сорок дней — это лед.
Сорок дней — это лед, а потом — вода.
Ты уже по ту сторону. Я — там, где был.
Продолжается жизнь. Ни суда, ни суда,
Только жалобный скрип половиц и стропил,
Только белый, больной, не мигающий свет,
Только — выдох в подушку и вскрик: «Помолчи».
Сорок дней. Сорок писем. Ответа нет.
Сорок свеч. Сорок рваных, пустых ночей.
