– О чём ты? – Артём попытался улыбнуться. – Какая ещё квартира?
Ульяна стояла в коридоре своей квартиры, всё ещё с сумкой в руках, и смотрела на него. Сердце колотилось так, что казалось, он слышит. Ещё десять минут назад она ехала домой из поликлиники, где сидела с мамой на и думала лишь о том, как бы успеть приготовить ужин к его приходу. А теперь всё перевернулось.
– Я всё слышала, – тихо сказала она. – Только что. Ты говорил по телефону со своей мамой. Дверь была приоткрыта…
Артём побледнел. Телефон в руке дрогнул.
– Ты подслушивала?
– Нет. Я просто пришла домой. А ты говорил так громко, что услышала бы даже соседка с пятого этажа.
Он отвернулся, прошёл на кухню и тяжело опустился на табурет. Ульяна последовала за ним.
– Повтори, что ты сказал своей матери, – попросила Ульяна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он долго молчал. Потом поднял глаза – в них не было ни раскаяния, ни стыда, лишь раздражение.
– Я сказал, что когда твоя мама… уйдёт, квартира перейдёт тебе по наследству. И что было бы логично её продать, потому что нам с тобой нужны деньги. Детям. Ипотека, Уля. Ты забыла, что мы в ипотеке по уши?
– Ты сказал не «было бы логично». Ты сказал: «Главное – уговорить Улю не оформлять квартиру на себя сразу. А потом я найду нотариуса, который поможет всё переписать на меня». Это твои точные слова.
Артём сжал губы.
– Ты всё не так поняла.
– Я всё так поняла. Ты планировал что-то с маминой квартирой сделать ещё при её жизни. Подсунуть ей бумаги. Убедить. Надавить. Потому что «она уже старенькая, ей всё равно», да?
– Я просто думал о нашей семье! – вдруг вспыхнул он. – О нас! Ты же сама говорила, что мама одна не справляется, что ей тяжело в той трёхкомнатной квартире, что лучше бы ей в дом престарелых или в однушку поближе к нам. А деньги – нам! На детей! На жизнь нормальную!
Ульяна почувствовала, как внутри всё холодеет.
– Моя мама в здравом уме и твёрдой памяти. Ей семьдесят два, а не девяносто. Она живёт в своей квартире, которую купила ещё в девяносто третьем, когда ты в школу ходил. И она не собирается никуда переезжать. А ты… ты уже прикидываешь, как забрать её жильё.
– Это не «забрать». Это наследство. Законное.
– Законное – это когда человек сам решает, кому что оставить. А не когда зять шепчется с мамой о том, как бы половчее обвести тёщу вокруг пальца.
Артём встал, подошёл ближе.
– Уля, послушай. Не надо драматизировать. Я просто обсуждал варианты. Мы же семья. Всё, что у твоей мамы – это и наше тоже, в конце концов. Мы с тобой пятнадцать лет вместе. Я же не чужой человек.
Ульяна отступила на шаг.
– Ты чужой. В этот момент – чужой.
Она развернулась и пошла в спальню. Руки дрожали, когда она открывала шкаф и доставала чемодан. Артём последовал за ней.
– Ты куда?
– К маме. На ночь. А может, и не на одну.
– Из-за какого-то глупого разговора?
– Из-за того, что ты уже всё распланировал без меня. И без неё. Ты даже не дождался, пока она… – голос сорвался, она не смогла договорить.
Артём схватил её за руку.
– Ульяна, хватит истерить. Давай спокойно сядем и поговорим. Я ничего плохого не хотел. Просто…
– Просто хотел забрать то, что тебе не принадлежит. Пока человек ещё жив.
Она вырвала руку и продолжила собирать вещи.
– Ты серьёзно собралась уезжать?
– Серьёзно.
– А дети?
– Дети у моей сестры на выходных. Я их завтра заберу и тоже к маме увезу. Пусть поживут у бабушки, пока я не решу, что делать дальше.
– То есть ты мне ультиматум ставишь?
– Нет, Тёма. Я просто защищаю свою маму. И себя. И детей – от человека, который уже считает чужое имущество своим.
Он долго смотрел на неё, потом тихо сказал:
– Ты всё неправильно поняла.
– Я всё поняла правильно.
Ульяна застегнула чемодан, взяла сумку и вышла в коридор. Артём не пошёл за ней. Только когда дверь хлопнула, она услышала, как он крикнул вслед:
– Это ты пожалеешь! Квартира всё равно будет нашей!
Она не ответила. Спустилась по лестнице, села в машину и только тогда дала волю слезам.
***
Тамара Николаевна открыла дверь.
– Уля? Ты что так поздно? И с чемоданом?
Ульяна обняла маму и долго не могла отпустить.
– Мам, можно я у тебя поживу? Немного.
– Конечно, доченька. Что случилось?
– Потом расскажу. Просто… можно?
Тамара Николаевна ласково погладила её по голове, как в детстве.
– Конечно. Иди, располагайся в своей комнате. Я сейчас чай поставлю.
Ульяна прошла в свою прежнюю комнату – мама сохранила её почти в неизменном виде: те же обои в мелкий цветок, тот же старый письменный стол, за которым она когда-то корпела над уроками. Только теперь на стене красовались фотографии её детей – Маши и Пети.
Она села на кровать и уткнулась лицом в ладони. В голове навязчиво стучала одна мысль: как же она раньше не видела? Пятнадцать лет вместе, двое детей, общая ипотека, совместные отпуска – и вот он уже считает, что имеет право на квартиру её матери. И даже не удосуживается скрывать этого от своей семьи.
Телефон зазвонил – Артём. Она отклонила вызов. Мгновение спустя пришло сообщение:
«Ты всё не так поняла. Давай поговорим спокойно. Я тебя люблю».
Ульяна вгляделась в заветные слова: «я тебя люблю» – и ощутила лишь пустоту. Любит ли он её вообще? Или уже давно любит только то, что может от неё получить?
Тамара Николаевна уже накрыла на стол.
– Ешь, доченька. А потом расскажешь, всё расскажешь.
Ульяна лишь кивнула. И только когда допила вторую чашку чая, начала говорить.
Когда она закончила, мать долго молчала. Затем встала, подойдя к старому серванту, и достала папку с документами.
– Вот, посмотри, – сказала она, протягивая дочери лист бумаги. – Я три месяца назад была у нотариуса. Оформила дарственную на тебя. Квартира теперь твоя. Официально. С сегодняшнего дня, точнее, с позавчерашнего – всё зарегистрировано.
Ульяна подняла глаза.
– Мам… зачем?
– Потому что я не вчера родилась, Уля. И вижу, как твой Артём в последнее время на мою жилплощадь поглядывает. И как его мама звонит и « советы» даёт. Я решила – пусть всё будет чётко. Пока я жива – живу здесь. Когда меня не станет – квартира твоя. И только твоя. Ни метра никому больше.
Ульяна почувствовала, как к горлу подступает комок, а глаза наполняются слезами.
– А если бы я не пришла сегодня?
– Всё равно бы пришла.
Они сидели молча. Затем Тамара Николаевна тихо добавила:
– Знаешь, я ведь и сама когда-то думала, что мой зять – это навсегда. А потом поняла – навсегда – это только дети. И мама. А мужья… мужья бывают разные.
Ульяна кивнула.
Она ещё не знала, что на следующий день Артём явится к тёще «мириться». И принесёт с собой такие аргументы, от которых у любой женщины кровь стынет в жилах…
– Ты что, совсем с ума сошла? Думаешь, я позволю тебе забрать у детей будущее из-за твоей гордости? – Артём стоял на пороге маминой квартиры, красный, с растрёпанными волосами, будто всю ночь не спал.
Ульяна открыла дверь ровно настолько, насколько позволяла цепочка. После вчерашнего она уже не хотела впускать его на порог.
– Будущее детей – это не твоя возможность нажиться на моей маме, – спокойно ответила она. – Уходи, Тёма.
– Я никуда не уйду, пока мы не поговорим.
Тамара Николаевна вышла из кухни.
– Артём, милый, заходить не надо. Давай на лестнице.
Он посмотрел на тёщу, потом на Ульяну.
– Хорошо. На лестнице так на лестнице. – Он отступил на площадку. – Только послушай меня пять минут.
Ульяна сняла цепочку и вышла за ним, прикрыв за собой дверь.
Артём сразу перешёл к делу, без предисловий:
– Я всю ночь думал. Ты права. Я перегнул. Но пойми и ты – мы в долгах. Ипотека висит, машина старая, дети растут. Я просто хотел, чтобы у нас было хоть что-то своё, без кредитов. Я не для себя – для нас.
– Ты хотел обмануть мою маму. Это не «перегнул», это подло.
Он опустил голову, потом вдруг шагнул ближе и тихо сказал:
– Уля, я знаю про дарственную.
У неё перехватило дыхание.
– Откуда?
– Мама вчера позвонила своей знакомой из Росреестра. Проверила. Всё уже переоформлено на тебя. Поздравляю. Но есть одно «но».
Он достал из кармана сложенный вчетверо лист и протянул ей.
– Посмотри.
Ульяна развернула бумагу. Это была копия заявления, поданного в суд. Иск о признании дарственной недействительной.
– Ты… подал в суд на мою маму?
– Не на маму. На сделку. Там есть основания. Тамара Николаевна в последние годы лечилась у психиатра, капельницы, давление, возраст. Я нашёл адвоката, он говорит – шансы очень хорошие. Суд может признать, что в момент подписания она не вполне отдавала отчёт. Особенно если будут показания соседей, что она «стала забывчивой».
Ульяна почувствовала, как пол уходит из-под ног.
– Ты угрожаешь моей маме судом? Чтобы отобрать у неё квартиру?
– Я не угрожаю. Я предлагаю компромисс. Мы забираем иск. А ты переписываешь дарственную на нас двоих. Совместная собственность супругов. И всё. Никаких судов, никаких нервов. Мама живёт здесь сколько захочет. Потом продаём, делим деньги пополам. Честно.
– Честно? – Ульяна рассмеялась – сухо, горько. – Ты считаешь честным шантажировать пожилую женщину?
– Я считаю честным думать о своей семье! – он уже почти кричал. – У меня дети! У меня жена! Я имею право!
Дверь квартиры приоткрылась, вышла Тамара Николаевна.
– Артём, – спокойно сказала она, – иди домой.
– Тамара Николаевна, я уважаю вас, правда. Но…
– Никаких «но». Я всё слышала. И знаешь что? Я сейчас позвоню своему адвокату. У меня он тоже есть. И он получше твоего. А ещё у меня есть справка из психдиспансера – я там никогда не стояла на учёте. И соседи, которые готовы подтвердить, что я в своём уме. Хочешь войны – будет война.
Артём побагровел.
– Вы мне угрожаете?
– Нет, милый. Я просто объясняю последствия.
Он перевёл взгляд на Ульяну.
– То есть ты выбираешь её? А не меня?
– Я выбираю правду. И свою маму. И себя.
– А дети? Ты их тоже против отца настроишь?
– Дети всё поймут, когда вырастут. Им будет стыдно за отца, который хотел отобрать у бабушки крышу над головой.
Он долго смотрел на неё. Потом резко развернулся и пошёл вниз по лестнице. На площадке второго этажа остановился и крикнул вверх:
– Это ещё не конец, Ульяна! Я найду способ!
Дверь подъезда хлопнула. Наступила тишина.
Тамара Николаевна обняла дочь.
– Не бойся. Мы справимся.
Но Ульяна боялась. Не суда – адвокат мамы был действительно хорош. Боялась того, что человек, с которым она делила постель пятнадцать лет, оказался способен на такое.
Вечером того дня позвонила свекровь, Галина Петровна. Голос её, приторно-ласковый, заструился в трубке:
– Уленька, ну зачем ты так? Артем ведь места себе не находил, всю ночь не спал. Он же не со зла, родная. Просто мужчина хочет семью свою обеспечить. А ты сразу – суды, адвокаты…
– Галина Петровна, – Ульяна прервала её. – Ваш сын подал иск против моей мамы. Это не «обеспечить семью». Это не что иное, как преступление.
– Ох, ну какое там преступление… Всего лишь бумажка. Заберёт – и забудется.
– Мы уже разобрались.
– Ну, как знаешь, – голос свекрови вдруг стал жёстким. – Но потом не жалуйся, когда Артем на раздел имущества подаст. У вас ведь квартира ипотечная, общая. Он половину заберет, плюс алименты. И детей не увидишь – суды сейчас мужчинам всё отдают. Ты думаешь, тебе это нужно?
Ульяна, не дослушав, отключила телефон.
Ночью она почти не сомкнула глаз. Лежала в своей детской кровати, уставившись в потолок, и вспоминала. Как когда-то, в студенческие годы, Артем носил её на руках по этой самой квартире. Как признавался в любви на том самом балконе. Как держал её за руку, когда рождалась Маша…
И как последние два года он смотрел на мамину квартиру – с каким-то незнакомым, хищным блеском в глазах.
Утром пришло сообщение. От него.
«Я забрал свои вещи. Живу у мамы. В четверг встретимся у нотариуса – подпишешь согласие на раздел ипотеки. Иначе подам на развод и раздел всего. Все равно ничего не получишь».
Ульяна прочла эти строки и впервые за долгие годы почувствовала не боль, а ярость.
Она дрожащими пальцами набрала номер адвоката мамы – Елены Викторовны, маминой подруги.
– Елена Викторовна, здравствуйте. Это Ульяна. Нам нужно встретиться. Срочно. И ещё… я хочу подать на развод.
– Приезжай прямо сейчас, – спокойно ответила адвокат.
Ульяна положила трубку и посмотрела на маму, бесшумно ставившую перед ней чашку с кофе.
Она ещё не знала, что через два дня Артем сделает ход, который перевернёт всё с ног на голову. И что в деле появится документ, о котором никто не подозревал – даже сама Тамара Николаевна…
***
– Ты серьёзно думаешь, что я отдам тебе детей и квартиру только потому, что ты нашла какую-то бумажку? – Артем сидел напротив Ульяны в кабинете адвоката и, ухмыляясь, смотрел на неё той самой улыбкой, от которой когда-то замирало сердце.
Елена Викторовна, невозмутимая, как всегда, положила перед ним тонкую папку.
– Артем Игоревич, вот оригинал брачного договора, подписанный вами тринадцать лет назад. Вы его помните?
Он нахмурился, открыл папку и побледнел. Ульяна видела, как дрогнули его пальцы.
– Это… это же шутка была. Мы тогда только поженились, я даже не читал…
– Шутка, которая заверена нотариусом, – мягко сказала Елена Викторовна. – В пункте 4.2 чётко указано: всё имущество, полученное одним из супругов в дар или по наследству до и во время брака, остаётся в личной собственности этого супруга. Ипотечная квартира делится пополам, потому что куплена в браке. А вот всё остальное – нет.
Артем откинулся на спинку стула. Улыбка исчезла.
– То есть вы хотите сказать, что я остаюсь с половиной ипотеки и без копейки?
– Именно так, – кивнула адвокат. – Более того, дарственная на квартиру Тамары Николаевны оформлена на Ульяну ещё при жизни дарителя. Оспорить её практически невозможно. Мы уже получили отказ в принятии вашего иска за отсутствием оснований.
Ульяна молчала. Она смотрела на мужа и не узнавала его.
– Это нечестно, – тихо сказал он. – Мы пятнадцать лет вместе. Я вкладывался в эту семью.
– Ты вкладывался в расчёты, – впервые за встречу подала голос Ульяна. – А не в семью. И знаешь, что самое страшное? Я бы сама, по доброй воле, продала мамину квартиру после её ухода и отдала тебе половину. Просто, потому что ты – отец моих детей. Но ты решил украсть. И всё испортил.
Артем сжал кулаки.
– Значит, развод?
– Развод, – подтвердила она. – Алименты – по закону. Но ни метра чужого ты не получишь.
Он долго смотрел на неё, потом встал.
– Поздравляю. Победила.
– Это не победа, Тёма. Это просто конец иллюзий.
Он ушёл, не прощаясь. Дверь за ним закрылась. Ульяна выдохнула. Елена Викторовна собрала бумаги.
– Всё будет хорошо, Ульяна. Через месяц суд, и вы свободны.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, что нашли тот договор. Я даже забыла, что мы его подписывали.
– Ваша мама не забыла. Она всё помнит.
Дома её ждала мама и дети.
– Ну что? – тихо спросила она.
– Всё. Он подписал.
Мама кивнула.
– А знаешь, я ведь хотела тебе сказать ещё одну вещь. Но ждала, пока всё закончится.
– Какую?
Тамара Николаевна достала из серванта конверт.
– Вот. Это завещание. На случай, если со мной что-то случится раньше. Квартира – тебе. Но есть ещё одна – в новостройке на окраине. Я её купила два года назад, на имя Маши и Пети. Чтобы у них было своё. На всякий случай.
Ульяна открыла рот и не смогла вымолвить ни слова.
– Мам…
– Не надо слов. Просто знай – я всегда была на шаг впереди.
Вечером они сидели вчетвером – Ульяна, мама и дети – и пили чай. Маша рассказывала, как в школе получила пятёрку по математике, Петя показывал рисунок, на котором изобразил всю семью: маму, бабушку, себя и сестру.
Через три месяца развод был окончательно оформлен. Артем забрал свою половину ипотеки – они продали квартиру и закрыли кредит. Он уехал в другой район, снял однокомнатную. Иногда забирал детей на выходные.
А Ульяна осталась с мамой.
Однажды мама сказала:
– Знаешь, доченька, я ведь боялась, что ты простишь его. Ради детей.
Ульяна покачала головой.
– Я простила. Но не вернулась.
Тамара Николаевна улыбнулась.
Летом они с детьми поехали в ту самую новую квартиру – светлую, с большими окнами, ещё пустую. Маша и Петя бегали по комнатам и кричали «это наша!».
В голове крутилась одна мысль: всё, что у нас есть по-настоящему – это мы сами. И те, кто нас любит не за квадратные метры.
А потом она достала телефон и написала Артему:
«Дети спрашивают, когда ты придёшь в следующий раз. Приходи в субботу. Мы будем рады».
Он ответил через минуту:
«Спасибо. Обязательно приду».
Ульяна выключила телефон и посмотрела на закат.
А потом она улыбнулась и пошла варить детям какао. Потому что жизнь, оказывается, продолжается.