Всем привет, друзья!
В отечественной литературе, посвящённой подвигу советского народа в годы Великой Отечественной войны, особое место занимают произведения, обращённые к нравственным истокам Победы. К числу таких относится рассказ Андрея Антипенко. Произведение создано как дань памяти солдатам Великой Отечественной войны и подготовлено специально для интернет-газеты «Столетие».
Важно отметить: речь идёт о художественном произведении. Вместе с тем именно художественное слово позволяет передать представление о долге, стойкости и нравственном выборе человека на войне.
Ниже представлен материал, основанный на рассказе Андрея Антипенко.
В смоленских лесах, где даже спустя десятилетия после войны земля хранит осколки и гильзы, довелось мне повстречать человека удивительной судьбы. Лесник Фёдор Греков, потерявший в лихолетье и сыновей, и жену, принял путника в своей сторожке с тем особым радушием, какое бывает лишь у людей, привыкших к одиночеству. На столе появился знаменитый медовый самогон — напиток коварный: ноги после него слабеют, зато мысли проясняются до необыкновенной остроты.
В углу избы, средь нехитрого скарба, привлёк внимание искорёженный металл. Лишь приглядевшись, опознал я в нём пулемётный ствол — немецкий, судя по маркировке. Греков, заметив мой интерес, усмехнулся:
— Вот из-за этой железки и хромаю. Хорошо ещё не на мину набрёл.
Попытался я пошутить насчёт боевых возможностей такой находки, но хозяин остался серьёзен. Выпил, не чокаясь, закусил солёным грибком и глухо обронил:
— Отбились уже. Давно отбились.
Достал из ветхого сундука платок, развернул — и вот уже в ладонях его оказался солдатский портсигар, дюралевый, самодельный. На крышке грубая гравировка: двое бойцов у «Максима» — один богатырского сложения, другой — щуплый, — но видно, что старается держаться молодцом. И надпись: «Каждому фрицу — по пуле».
— Вот вся память, — тихо сказал Греков.
Глава первая. Осень сорок второго
Случилась та история осенью 1942-го. В деревеньку Гостево, затерянную в смоленских лесах, вошла тогда стрелковая рота — вернее, то, что от неё осталось: полтора взвода, два ручных «дегтяря» да станковый «Максим». Пулемёт тот тащили на себе двое, и вся рота меж собой звала их клоунами. Один — Максим Аглушин, здоровенный, как лесной зверь. Второй — Коля Тонков, худющий, тонкий, как спичка. Прозвища прилипли мгновенно: Максим и Тоня. Огромный Аглушин мог стрелять из станкача с рук — штука немыслимая. А Тоня, у которого усы ещё не пробились, языком работал похлеще пулемёта — доставалось от него всем. И не раз был бы бит, да Максим заступался.
Разместили неразлучную пару в самой худой избе — у Фёдора Грекова. Мужик он был нелюдимый, держал пасеку, и пчёлы у него, словно в согласии с хозяином, жалили всякого, кто приближался. Но с постояльцами Греков сошёлся на удивление быстро.
Фронт тогда был зыбким, как весенний лёд. Немцы танковыми клиньями пробивали оборону — и где свои, где чужие, не разобрать. Рота получила приказ: ждать подкрепления. Бойцы отмылись, подкрепились крестьянскими харчами, и тут примчался на побитом мотоцикле связной. Весть обожгла хуже осколка: полк, шедший на соединение, раздавлен танками, остатки добиты с воздуха. Приказ: срочно идти к узловой станции, где скопились эшелоны. Немецкая пехота уже движется через леса — времени в обрез.
И тут Греков, слушавший разговоры, обронил:
— Вот если б их в падь завести...
Глава вторая. Замысел
Командир насторожился. Греков объяснил: есть в здешних краях лощина, протяжённостью километров на десять. Местные зовут её «Долгой». Склоны крутые, не выбраться. Только два пути: вперёд или назад по своим следам. На картах та падь не значится, знают о ней лишь старожилы. Поставь там пулемёт — и позиция неприступная. Да только как немцев туда заманить?
Командир, человек приказа, отмахнулся. Через час рота ушла к станции. Бабы в деревне только стали наводить порядок, как вдруг — являются Тоня с Максимом. С пулемётом. И прямиком к Грекову:
— Про падь твою расскажи подробнее.
Выслушал лесник, покачал головой:
— Немец не дурак, сам туда не полезет.
— А если покажет кто? — спрашивает Максим. И на Тоню кивает.
Греков опешил:
— Как вы без роты-то? Командир отпустил?
— Отстали, — усмехнулся Тоня. — Пулемёт тяжёлый, притомились, присели отдохнуть — глядь, а роты и след простыл. Решили напрямик догонять. Через падь. Ты только дорогу покажи.
Долгих разговоров не вели. И так всё ясно было.
Глава третья. Проводы
Перед уходом Тоня отпросился на полчаса, сбегал по деревне, вернулся с туго набитым вещмешком. Пошли в лес. Греков вёл тропами, что исстари Барскими звались. Вывел к пади — и верно, место гиблое: капкан природный. Выбрали позицию повыше, установили «Максим», коробки с лентами разложили поудобнее.
Тут Максим и протянул Грекову портсигар:
— Дымить тут нельзя, фрицы учуют. А Кольке он без надобности, некурящий он. Держи на память.
Пожали руки и двинулись дальше: Греков с Тоней — вперёд, Максим остался у пулемёта.
Шли молча. Греков метки на деревьях оставлял — чтоб парень обратно дорогу нашёл, хоть и понимал уже, что не нужны те метки. Вдруг Тоня спрашивает:
— Далеко до них?
Греков немцев уже минут двадцать как слышал — шли шумно, как стадо.
— С четверть часа, — ответил. — Упрёмся нос к носу.
— Пора, — сказал Тоня. — Ты, Фёдор, отойди в сторонку, погляди.
Отошёл Греков за кусты, притаился. И вдруг слышит сзади — голосок девчачий, звонкий:
— Молодой человек, а дом культуры у вас близко?
Обернулся — и глазам не верит: стоит перед ним девчонка деревенская, в платьице, подолом играет. А потом узнал — Тоня! Вот зачем он к бабам бегал — переодеться! На вид, четырнадцать лет пацану, под пули — девкой наряженным...
— Давай, батя, уходи, — уже своим голосом сказал Тоня. — Теперь уж и я их слышу.
Рванулся было Греков, схватить, увести — да понял: не простит. Вовек не простит, если лишит его этого права. Пожал руку — и ушёл в лес.
Глава четвёртая. Что осталось после боя
Немцы выгнали Грекова из Гостева в тот же день. Два года скитался Фёдор по чужим углам, а вернувшись в сорок четвёртом, первым делом подался в «Долгую» падь.
Пулемёт нашёл — исковерканный, разбитый. Гильз вокруг — мост мостить. А больше ничего. Неподалёку холмик, на братскую могилу похожий. То ли немцы своих похоронили, то ли наших — не разобрать. Что с Тоней и Максимом стало — не ведает никто.
Перекрестился Греков на иконы — Николая Чудотворца и Максима Исповедника. Вздохнул тяжело:
— Не дал мне больше Бог сыновей.
++++++++++
...Допивали мы мёд в сторожке. Горечью отдавал тот мёд — горечью утраты и горечью памяти. Открыл Греков портсигар — внутри бурые волокна, похожие на маленькие полешки.
— Махорка это, — пояснил. — От них осталась.
Свернул две самокрутки из газеты, задымили мы. Сквозь дым проговорил лесник:
— Мог я их от немцев отвести. Лес большой. Да только... маленький он всё-таки. И... эх.
Помолчали.
— А гильза от «максима»? — спросил я.
— Хранится, — кивнул Греков. — С махоркой той самой.
Уходил я на рассвете. Греков стоял на крыльце, опираясь на палку. Два его волкодава — Макс и Тоня — сидели у ног. А в памяти моей стучало, как пулемётная очередь: «Каждому фрицу — по пуле». И те двое, что стояли за этими словами.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!