**История первая. Смотровая на Сахарной Голове**
Она планировала этот подъем несколько дней. В инстаграме Новороссийска сплошь и рядом были фото с этой точки: Цемесская бухта, закат, силуэты счастливых пар. Она одела легкое белое платье, хотя ветер на горе был предательски сильным, взяла с собой плед, хотя не с кем было его разделить, и бутылку воды. Подъем занял почти час, дыхание сбивалось, но вид, открывшийся наверху, стоил усилий. Море, город, портовые краны вдалеке — всё это было настолько красивым, что хотелось, чтобы этот миг кто-то разделил с ней.
На вершине уже было людно. Несколько девушек с профессиональными камерами, компания студентов, распивающая шампанское из пластиковых стаканчиков, и он. Она заметила его сразу. Высокий, с легкой небритостью, в выцветших синих джинсах и сером свитере крупной вязки. В руках у него был старый плёночный «Зенит», изрядно потрепанный жизнью. Он не суетился, не лез в кадр, а просто стоял чуть поодаль, терпеливо дожидаясь нужного света.
Она встала у ограждения, делая вид, что любуется горизонтом, хотя краем глаза следила только за ним. Ветер трепал её волосы, бросал пряди на лицо, платье облепляло ноги. Она чувствовала себя героиней фильма, где сейчас обязательно должен произойти тот самый момент. Он поднял фотоаппарат, навел объектив куда-то в сторону заката, сделал несколько кадров. Потом опустил камеру и просто смотрел на море.
Рядом с ней две подруги громко обсуждали, что в городе мужиков вообще не осталось, все или на вахтах, или женатые, или просто «не мужики». Ей стало стыдно за этот разговор, захотелось провалиться сквозь камни. Она отошла подальше, оказавшись почти рядом с ним.
«Красивый закат», — хотела сказать она, но слова застряли в горле. Слишком банально. Она представила, как он поворачивается, улыбается, и они начинают разговор о фотографии, о море, о жизни. Он снова поднял камеру, и она замерла, думая: может, он снимет её? Силуэт девушки на фоне заката. Но объектив снова скользнул мимо, в сторону мыса.
Она сделала шаг, оказавшись прямо в его поле зрения, якобы поправляя бретельку платья. В этот момент сзади подошла та самая шумная компания, девушки начали просить его сфотографировать их. Он согласился, спокойно, без лишних эмоций, щелкнул их несколько раз, вернул телефон. Они поблагодарили и тут же потеряли к нему интерес.
Она ждала. Солнце медленно касалось воды, окрашивая небо в пурпур. Он убрал фотоаппарат в старую кожаную сумку, поправил лямку на плече и, даже не взглянув в её сторону, пошел вниз по тропинке, легко перепрыгивая с камня на камень. Она смотрела ему вслед до тех пор, пока его фигура не растворилась среди деревьев.
Внизу, в порту, загудел катер, увозя последних туристов. Она осталась одна на вершине, с закатом, который теперь принадлежал только ей, и с горьким пониманием: в этом городе даже лучшие моменты жизни проходят в режиме ожидания, которое никогда не заканчивается.
**История вторая. Очередь в Пятерочке**
Вечер пятницы в супермаркете на набережной — это отдельный вид социальной драмы. Уставшие после работы люди, тележки, забитые под завязку продуктами на выходные, гул голосов, детский плач, запах выпечки из горячего уголка. Она заскочила буквально на минуту: купить кефир и зелень для кота, который встречал её каждый вечер у двери.
Очередь к единственной работающей кассе была приличной. Она встала в хвост, уткнулась в телефон, листая ленту. Впереди маячила широкая спина в клетчатой рубашке, заправленной в джинсы. Мужчина лет тридцати, с короткой стрижкой, загружал на ленту продукты: шесть банок темного пива, пачку замороженных пельменей, килограммовый кусок сыра «Голландский», батон нарезного и палку сервелата. Классический холостяцкий набор, подумала она. Кот дома точно не стал бы это есть.
Он уже почти закончил, когда вдруг хлопнул себя по лбу, извинился перед кассиршей и, пробормотав: «Я сейчас, одну секунду!», рванул обратно в торговый зал. Очередь недовольно загудела. Впереди стояла грузная женщина с тележкой, набитой так, что колёса скрипели. Она громко, на весь магазин, начала возмущаться: «Вечно эти мужики! Никакой организации! Выйдут в магазин, как на прогулку! А нас, между прочим, дома ужин ждет! И вообще, их тут днем с огнем не сыщешь, а те, что есть, только очереди и создают!»
Она молчала, разглядывая забытую на ленте пачку сыра. Интересно, он вернется? Может, у него просто денег не хватило, и он пошел искать банкомат? Или вспомнил, что дома шаром покати? Она представила его холодильник: пустые полки, засохший лимон на дверце, старая горчица. И этот сыр, который он сейчас купит, чтобы нарезать к пиву.
Прошло минуты три. Очередь роптала. Женщина с тележкой уже позвала администратора. И тут он появился — запыхавшийся, раскрасневшийся, с бутылкой кетчупа в одной руке и упаковкой сосисок в другой. Вид у него был виноватый, как у нашкодившего школьника.
«Простите, ради бога, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Вспомнил, что дома совсем шаром покати».
Кассирша улыбнулась, пробила его покупки. Он быстро расплатился, карточкой, сгреб пакеты и почти выбежал из магазина. Она смотрела на дверь, за которой он скрылся. В ее голове уже сложилась картинка: его маленькая квартира, он на кухне, варит пельмени, наливает кетчуп в розетку, режет сыр и сервелат, открывает пиво. И смотрит телевизор. Один.
Она взяла свой кефир, зелень, расплатилась и вышла на улицу. Вечерний Новороссийск шумел огнями. Где-то там, в одном из этих тысяч окон, он сейчас, наверное, ужинает. А она идет домой к коту, который, в отличие от большинства мужчин в этом городе, всегда ждет, всегда рад и никогда не забывает купить кетчуп.
**История третья. Утренний троллейбус**
Утро в Новороссийске начинается не с кофе, а с давки в троллейбусе. Маршрут, идущий от спальных районов к центру и порту, самый тяжелый. Люди втискиваются в салон, как сельди в бочку, дышат в затылки друг другу, держатся за поручни побелевшими пальцами.
Она ехала на работу в бухгалтерию порта. Стояла в проходе, устало глядя в окно на серые панельные девятиэтажки, мелькающие за мутным стеклом. Троллейбус качало на каждой кочке, и она то и дело теряла равновесие. Рядом, вжатый в неё толпой, стоял молодой парень. На нем была форма портового служащего — темно-синяя куртка с логотипом, на поясе — сумка с инструментами, тяжелая, судя по тому, как он переминался с ноги на ногу.
Он старался держаться так, чтобы не задеть её этой сумкой, и каждое движение давалось ему с трудом. Она чувствовала его плечо, его локоть, даже сквозь одежду ощущалось тепло. От него пахло морем, машинным маслом и дешевым, но приятным одеколоном. Запах настоящего мужчины, работающего руками.
Троллейбус заскрипел тормозами на остановке «Площадь Героев». Людей набилось еще больше, её бросило прямо на него. Он поддержал её за локоть, быстро убрал руку, пробормотал: «Извините». Она кивнула, боясь поднять глаза. Ей хотелось спросить: «Ты в порту работаешь? Долго еще ехать? Как тебя зовут?». Просто услышать его голос.
Вокруг, куда ни глянь, стояли женщины. С сумками, с авоськами, с детскими рюкзаками за плечами. Молодые и пожилые, красивые и уставшие. И все они, как одна, скользили взглядами по нему. Единственному мужчине в этом вагоне, не считая двух пенсионеров на сиденьях. Он чувствовал эти взгляды, она видела это по тому, как напряглись его скулы, как он смотрел прямо перед собой, в затылок водителя, делая вид, что ничего не замечает.
Троллейбус дернулся снова, проезжая поворот, и их прижало друг к другу плечами. Так близко, что она видела его ресницы, легкую небритость, маленький шрам над бровью. Сердце колотилось где-то в горле. Ей казалось, что между ними сейчас проскочит искра, что он что-то скажет.
Но троллейбус подъехал к проходной порта. Он начал пробираться к выходу, ловко лавируя между сумками и ногами. На секунду их взгляды встретились. Его глаза были серыми, уставшими и абсолютно пустыми. Он кивнул ей, как кивают случайным попутчикам, и вышел.
Она смотрела в мутное окно, как он идет по мокрому асфальту мимо КПП, доставая на ходу пропуск. Его фигура становилась все меньше, пока не растворилась среди портовых построек. Троллейбус тронулся дальше. Женщины в салоне зашевелились, завздыхали, кто-то громко сказал: «Вот бы таких побольше в городе, а то одни мы, бабы, на работу и ездим». Она промолчала, чувствуя на губах соленый привкус. То ли от пота, то ли от невыплаканных слез.
**История четвертая. Библиотека имени Павленко**
Библиотека в центре города была её убежищем. В читальном зале, где пахло старыми книгами, бумажной пылью и тишиной, можно было спрятаться от вечной суеты, от назойливых подруг, от мамы, которая каждые выходные спрашивала, когда она уже приведет зятя.
Она писала курсовую по экономике и искала учебник Крамера «Математическая обработка информации». На стеллажах с технической литературой было пустынно и пыльно. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, в них танцевали пылинки. Пройдя между рядами, в самом дальнем углу, она увидела его.
Он сидел за тяжелым дубовым столом, склонившись над фолиантом. Книга была по судостроению, с чертежами и схемами. Он читал так сосредоточенно, что, казалось, не замечал ничего вокруг: ни тиканья часов на стене, ни шороха страниц, ни скрипа половиц. Русые волосы падали на лоб, он то и дело поправлял их, не отрываясь от чтения.
Она замерла за стеллажом. Вот он. Настоящий. Не из спортзала, не из шумной компании, не с пляжа. Умный, увлеченный, настоящий. Она ходила вокруг стеллажа раз пять, делая вид, что ищет нужную полку. Поднималась на цыпочки, тянулась к верхним рядам, приседала к нижним. Он даже головы не поднял. Ноль внимания.
Тогда она применила тяжелую артиллерию. Достала из сумки зачетку, раскрыла её и уронила на пол. Звук упавшей книжечки в абсолютной тишине читального зала прозвучал как выстрел. Он вздрогнул всем телом, поднял голову. Посмотрел на неё, потом на зачетку, валяющуюся на полу. Она замерла в ожидании. Сейчас он встанет, поднимет, подойдет, отдаст...
Он посмотрел на неё еще раз, потом снова уткнулся в чертежи. Даже не шелохнулся.
Ей пришлось самой нагнуться, поднять эту дурацкую зачетку, чувствуя, как горят щеки. Она хотела провалиться сквозь землю. Быстро, почти бегом, она покинула читальный зал, забыв про Крамера.
На улице, на лавочке под платанами, она остановилась перевести дух. И тут увидела его. Он вышел из библиотеки, сел на ту же лавочку, раскрыл свою книгу и продолжил читать. Не замечая ни шумной улицы, ни прохожих, ни её, стоящей в тени и кусающей губы до крови. Она простояла так минут десять, надеясь, что он хотя бы поднимет глаза. Но он не поднял. Тогда она развернулась и пошла прочь, понимая, что в этом городе даже библиотечная тишина не помогает двум одиночествам найти друг друга.
**История пятая. Пляж «Нептун»**
Июль в Новороссийске — это пекло. Воздух плавится, галька раскаляется так, что без специальных тапок не ступить. Море у берега напоминает компот — теплое, мутное, полно людей. Она пришла на «Нептун» с утра, чтобы занять хорошее место. Лежак, полотенце, книга, наушники, бутылка воды — весь нехитрый арсенал одинокого пляжника.
Она лежала, слушая музыку, и сквозь наушники доносились крики детей, звуки волейбольного мяча, запах шашлыка из ближайшей кафешки. Мужчин на пляже было достаточно. Но все они были или с семьями — окруженные женами, детьми, пакетами с арбузами и надувными кругами, — или в шумных компаниях, где пиво лилось рекой, а девушки были «свои», или слишком пожилые, чтобы обращать на неё внимание.
Она уже смирилась с мыслью, что день пройдет впустую, как вдруг он вышел из воды. Просто вынырнул из моря, как Нептун, шагнул на берег. Мокрый, поджарый, с широкими плечами и узкой талией. Капли воды блестели на загорелой коже, на ресницах, в волосах. Он шел прямо в её сторону, стряхивая воду с головы.
Она сняла наушники. Сердце забилось где-то в горле. Он остановился ровно напротив неё, чтобы как следует отжать волосы. Она видела каждый мускул на его прессе, каждую каплю, стекающую по груди. Он оглядел пляж, ища свободное место. Свободное место было — справа от неё, метра два гальки, прямо на солнце.
Она затаила дыхание. Сейчас. Он посмотрел на её одинокий лежак, на раскрытую книгу, на неё саму. Их взгляды встретились на долю секунды. Она даже улыбнулась, чуть-чуть, краешком губ. Он отвел глаза и... пошел дальше. Прямо туда, где большая компания парней играла в волейбол, где стояли бутылки с пивом и орала музыка.
Он присоединился к ним, его сразу похлопали по плечу, дали бутылку, он засмеялся, и его голос смешался с общим гомоном.
Она медленно надела наушники обратно, включила музыку на полную громкость, чтобы заглушить не только шум пляжа, но и противный голос внутри, который шептал: «Ты недостаточно хороша. Ты невидима. В этом городе даже море приносит мужчин только для того, чтобы они прошли мимо». Она лежала и смотрела на море, которое блестело на солнце миллионами искр, но в этих искрах не было ни одной её надежды.
**История шестая. Вечерний променад**
Набережная имени адмирала Серебрякова вечером — это главная сцена города. Зажигаются фонари, подсвечиваются яхты в порту, включается музыка в летних кафе. Тысячи людей выходят на прогулку. Девушки в коротких платьях, женщины с колясками, пожилые пары, держащиеся за руки, подростки на самокатах.
Она шла с подругой, с которой не виделись сто лет. Они ели мороженое, болтали о работе, о маме, о поездках. Но главная тема, которая всегда всплывала в разговорах с подругами, — это мужчины. Точнее, их отсутствие.
«Ну посмотри вокруг, — говорила подруга, обводя рукой набережную. — Тут же яблоку негде упасть. Одни девки. Где они, мужики наши?»
Они шли, разглядывая прохожих. Мимо на роликах пронесся парень в наушниках, даже не взглянув в их сторону. Красивый, спортивный, но абсолютно недоступный в своей звукоизоляции. Другой сидел на парапете, уткнувшись в телефон. Смотрел в экран так, будто там решалась судьба мира, и не замечал ни моря, ни заката, ни проходящих мимо девушек. Третий, в компании таких же молодых людей, громко шутил, явно привлекая внимание, но его взгляд скользил по толпе девушек рассеянно и безразлично, не задерживаясь ни на ком.
Подруга вздохнула: «Говорят, нас здесь в разы больше, чем их. Статистика — злая штука. Но чувствуешь себя при этом не принцессой на балу, а экспонатом в музее, на который никто не смотрит. Конкуренция бешеная, а толку?»
Она молчала, потому что знала это чувство до боли. Море ласково плескалось о бетонные плиты, играла приятная музыка из динамиков, но в этом многолюдье она чувствовала себя невероятно одинокой. Казалось, еще немного, и кто-то подойдет, заговорит, предложит прогуляться. Вон тот парень, который только что купил кофе, он смотрит по сторонам... Нет, отвернулся. А вон тот, высокий, в белой рубашке, идет прямо на них. Сердце екнуло. Но он прошел мимо, даже не замедлив шаг, уткнувшись в телефон.
Мороженое таяло, капало на пальцы. Подруга что-то рассказывала про своего нового коллегу, но она не слушала. Она смотрела на огни набережной, на бесконечный поток женщин, на редкие мужские фигуры, которые маячили где-то вдалеке, и думала о том, что этот прекрасный вечер, этот город, это море — всё это существует отдельно от неё, а она отдельно от всего.
**История седьмая. Кофейня на Советов**
Осенний дождь барабанил по стеклу, размывая очертания витрин и вывесок. Улица Советов, главная артерия города, выглядела уныло и мокро. Она забежала в маленькую кофейню, чтобы переждать ливень и согреться. Внутри было уютно: пахло свежесмолотым кофе, ванилью и корицей, играл тихий джаз.
Народу было немного. Две девушки за столиком у окна, пожилой мужчина с газетой и он. Он сидел за соседним столиком, перед ним стоял ноутбук и чашка черного кофе без сахара. На вид лет тридцать, в очках, одет просто, но со вкусом: темно-синий свитер, джинсы. Он сосредоточенно работал, периодически отрываясь от экрана, чтобы посмотреть в окно на потоки воды.
Она заказала американо и села за столик напротив, так, чтобы видеть его. Она изучала его лицо: правильные черты, легкая щетина, сосредоточенный взгляд. Ей нравилось, как он хмурит брови, когда что-то печатает, как поправляет очки, как делает маленькие глотки кофе.
Она пыталась поймать его взгляд. Смотрела на него в упор, надеясь, что он почувствует это и поднимет глаза. Но он был полностью поглощен работой. Тогда она решилась на отчаянный шаг. Взяла ложку, покрутила в руках и уронила на пол. Звяк! Звук получился звонким, почти театральным.
Он поднял голову. Посмотрел на ложку, валяющуюся у её ног, потом на неё. Она замерла, изобразив на лице легкое смущение. Сейчас он улыбнется, встанет, поднимет ложку... Он перевел взгляд обратно на монитор и продолжил печатать.
У неё внутри всё опустилось. В этот момент дверь кофейни звякнула, вошла девушка-бариста, которая, видимо, только что сменилась. Она подошла к его столику, поставила перед ним вторую чашку кофе (он, оказывается, заказал два) и задержалась, что-то спрашивая про его работу. Он поднял на неё глаза, улыбнулся, ответил. Они говорили минуты две, бариста смеялась его шуткам.
Она сидела и смотрела на эту сцену, сжимая свою чашку с американо так сильно, что кофе выплеснулся на блюдце. Бариста ушла за стойку. Он снова уткнулся в ноутбук.
Выходит, чтобы с ним заговорить, нужно быть баристой в этой кофейне? Или просто родиться не в этом городе, а где-то там, где мужчины еще замечают женщин, а не только экран монитора и тех, кто приносит им кофе? Дождь за окном усилился, и она поняла, что сидеть здесь больше нет сил.
**История восьмая. Автосервис**
Её старенькая «Лада Гранта» стала издавать подозрительный стук в районе переднего правого колеса. Стук усиливался на кочках, и ездить становилось страшно. Коллега по работе дал телефон автосервиса, куда сам гонял свою «Тойоту». «Мужики толковые, не разводят», — сказал он.
Автосервис находился в промзоне, среди складов и гаражей. Пахло бензином, резиной и горелым маслом. В приемной зоне, прокуренной до желтизны, сидели два клиента: хмурый мужчина в спецовке и молодой парень, листающий ленту в телефоне. Она зашла, и на секунду воцарилась тишина. Мужчины подняли головы, посмотрели на неё, потом отвели глаза.
Из бокса вышли трое мастеров. Все в промасленных комбинезонах, уставшие после смены, с руками, черными от машинного масла. Один — молодой, симпатичный, с усталыми, но умными глазами, явно главный. Двое других — постарше, поменьше.
Она объяснила проблему, стараясь говорить уверенно, не сюсюкать, употреблять правильные термины: «Стук в подвеске, спереди справа, на кочках усиливается». Молодой мастер слушал её, кивал, потом коротко бросил: «Глушилку, скорее всего, менять. Записывайтесь на завтра». И всё. Ни улыбки, ни «девушка, как вас зовут», ни попытки задержать разговор. Он развернулся и ушел обратно в бокс, к железкам, которые не капризничают, не обижаются и всегда понятны.
Двое других тоже как-то сразу потеряли к ней интерес, разошлись по углам.
Она вышла на улицу, села в машину и со всей силы стукнула ладонью по рулю. Гудок коротко взвыл. Ей было обидно не потому, что он не назначил свидание — боже упаси, она не за этим приехала. А потому, что в этом городе мужчины настолько привыкли к тотальному дефициту общения с женщинами, что разучились даже просто улыбнуться клиентке, воспринимая её лишь как досадную помеху, как говорящий придаток к сломанной машине. Она для них была не женщиной, а «владелицей Гранты со стуком в подвеске».
**История девятая. Сосед по лестничной клетке**
Она жила в этой старой пятиэтажке на улице Видова уже пять лет. Квартира досталась от бабушки, и менять её на что-то более современное не было ни денег, ни желания. Район тихий, соседи в основном пожилые, и только напротив, через лестничную площадку, была дверь, за которой жил он.
Она знала о нем немного. Он подъезжал на старой, но ухоженной «Ниве» с квадратными фарами. Судя по тому, что машина иногда стояла неделями, а потом исчезала на месяц, он работал вахтовым методом. Моряк? Нефтяник? Строитель? Она не знала. Иногда, вечером, вынося мусор, она сталкивалась с ним на лестнице. Он был в спортивных штанах и майке, с мусорным пакетом в руке. Высокий, широкоплечий, с усталым лицом и глубоко посаженными глазами.
Они здоровались. Кивали друг другу. Иногда он спрашивал: «Как дела?» — «Нормально», — отвечала она. И всё. Раз в месяц, если курьер приносил посылку, когда её не было дома, он забирал и потом передавал ей, коротко буркнув: «Вам принесли».
Она пекла вкусные пирожки с капустой. Бабушкин рецепт. И однажды решила: испеку и угощу соседа. Просто так. По-человечески. Что подумают соседки снизу, вездесущие бабушки, которые и так судачат, что в доме мужиков — раз-два и обчелся, а те, что есть, все какие-то скрытные? А вдруг он подумает, что она набивается? Но желание было сильнее страхов.
Вечером она испекла целую гору пирожков, румяных, пухлых, пахнущих детством. Набрала полную тарелку, вышла на лестницу. Его дверь была приоткрыта. Изнутри пахло табаком, слышался мужской разговор. Он говорил по телефону, и голос был хорошо слышен в тишине подъезда.
«Да, завтра уезжаю, — говорил он. — Надолго. На вахту. Месяца на три, может, на четыре. Надоело здесь всё, сил нет. И город этот, вечно пыльный, ветреный, и эти... — он запнулся, — и бабы эти, которые только смотрят и молчат. Пройдешь по лестнице, и взглядами сверлят, а подойти, слово сказать — никак. То ли ждут чего, то ли боятся. Короче, достало всё. Уеду — и хорошо».
Она стояла за дверью с тарелкой горячих пирожков, и рука не поднималась постучать. Она слушала его голос, и каждое слово било прямо в сердце. Он прав. Они смотрят и молчат. Она смотрела на него пять лет и молчала. А теперь уже поздно.
Она тихо, на цыпочках, вернулась в свою квартиру, закрыла дверь, поставила тарелку на стол. Села и съела один пирожок, потом второй, третий, запивая остывшим чаем. Пирожки были вкусные, но внутри было горько. Наверное, так даже проще, думала она. Уедет он на свою вахту, а через три месяца, может, и не вспомнит, что хотел уехать навсегда. А она так и будет печь пирожки и молчать.
**История десятая. Кастинг в театре**
В городском театре-драмы объявили набор в массовку для нового спектакля. Режиссер ставил «Грозу» Островского, и требовалось много народу для сцен на городской площади. Она училась когда-то в театральной студии, и хоть работала сейчас бухгалтером, душа просила творчества. Она решила сходить, попробовать.
В фойе театра было не протолкнуться. Девушки, женщины, бабушки, студентки, дамы бальзаковского возраста — все заполнили пространство, галдя, как птичий рынок. Воздух звенел от голосов, духов, предвкушения. Мужчин можно было пересчитать по пальцам. Несколько пенсионеров, устроившихся в креслах с газетами, явно пришедшие за компанию с женами. Двое юношей, стеснительно жавшихся у колонны. И несколько уже задействованных в театре актеров, которые свысока поглядывали на эту толпу с балкона второго этажа.
Она стояла в толпе, чувствуя себя песчинкой в этом женском море. Вокруг обсуждали одно и то же: «Мужиков-то где взять?», «Вон, посмотри, на всех баб — ни одного мужика», «Режиссер сейчас выйдет и скажет, что спектакль отменяется, потому что играть некому». Эти разговоры звучали рефреном, как старая, заезженная пластинка.
Наконец, дверь служебного входа открылась, и вышел режиссер. Пожилой, усталый, с седой бородкой и пронзительными глазами. Он окинул взглядом зал, и на его лице отразилось то, что она называла про себя «новороссийский синдром» — смесь обреченности и привычки.
«Здравствуйте, — сказал он, и голос его перекрыл гомон. — Спасибо, что пришли. Для спектакля нам нужно много народа. Особенно... — он сделал паузу, — особенно нужны мужчины. Хотя бы трое. Молодые люди, мужчины средних лет. Есть в зале мужчины?»
Десятки женских голов синхронно, как по команде, обернулись. Все взгляды устремились в поисках хоть одного представителя сильного пола. Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Пенсионеры с газетами заерзали, но остались сидеть. Юноши у колонны вжались в мрамор, как будто хотели слиться с ним.
И вдруг в задних рядах кто-то поднялся. Высокий, нескладный парень, в очках, с взлохмаченными волосами, в свитере с оленями, явно связанном бабушкой. Он поднял руку, как школьник, и пробормотал: «Я, наверное, могу попробовать. Если совсем никого нет».
На него уставились все. Сотни женских глаз — молодых, старых, красивых, не очень, отчаявшихся, надеющихся. Парень под этим перекрестным огнем явно пожалел о своем героизме. Он покраснел так, что даже уши запылали, и сделал шаг назад, будто собираясь нырнуть обратно в толпу.
Но режиссер уже оживился. Он буквально подлетел к нему, пробираясь сквозь расступающихся женщин, схватил за руку и потащил к сцене. «Отлично! Прекрасно! Типаж! Интеллигентный разночинец! Пойдемте, пойдемте, поговорим!»
Женщины проводили их завистливыми взглядами. Кто-то вздохнул: «Везет же некоторым». Кто-то фыркнул: «Да такого добра и в массовке не надо, на него смотреть страшно». Кто-то просто отвернулся.
А она стояла и думала о том, что даже в театре, в мире иллюзий и вымысла, мужской роли на всех не хватит. Что этот парень, который всего минуту назад был никем, сейчас стал главным призом, потому что у него есть то, чего нет у них всех, — мужская сущность. И что ей снова придется играть свою партию в одиночку, без партнера, без зрителя, без аплодисментов.
**История одиннадцатая. Конец сентября. Порт**
Это был день, когда Новороссийск показывает свой настоящий характер. Норд-ост, знаменитая новороссийская бора, обрушился на город внезапно, хотя синоптики предупреждали. Ветер дул с такой силой, что деревья гнулись до земли, редкие прохожие вжимались в стены домов, а море в Цемесской бухте кипело белыми барашками.
Она застряла на остановке у порта. Её троллейбус всё не шел, то ли из-за ветра отключили электричество, то ли просто застрял где-то в пробке. Она куталась в тонкое пальто, которое совсем не спасало от ледяных порывов, и мечтала только об одном — оказаться дома, под пледом, с чашкой горячего какао.
Под навесом остановки, прижимаясь к стенке, стоял он. Моряк, она определила это сразу по сумке через плечо, по штормовке, по обветренному, обожженному соленым ветром лицу. Лет сорок, с ранней сединой в волосах, с глубокими морщинами у глаз. Он стоял молча, вжав голову в плечи, и смотрел на бушующее море.
Они стояли рядом, но разделенные ветром, который выл так, что слов было не разобрать. Мимо пронесся пустой автобус, даже не притормозив. Она чертыхнулась вслух, и ветер унес ее слова в сторону порта.
Неожиданно он повернулся к ней. Ей пришлось приложить усилие, чтобы посмотреть на него — ветер слезил глаза.
«Долго еще стоять будем?! — крикнул он, перекрывая вой норд-оста. — Так и закоченеть можно! Вон, видите кафе? Через дорогу, с красной вывеской! Давайте заскочим, чаю горячего выпьем, переждем?! Пока стихия не уляжется!»
Она посмотрела туда, куда он указывал. Маленькое портовое кафе, с запотевшими окнами, откуда лился теплый желтый свет. Оно казалось островком спасения в этом ледяном аду.
Она кивнула, и они, пригибаясь под порывами ветра, почти побежали через дорогу. Ветер толкал в спину, сбивал с ног, но он поддержал её под локоть, когда она споткнулась о бордюр. Рука у него была сильная, горячая даже сквозь рукав пальто.
Дверь кафе с грохотом захлопнулась за ними, отсекая вой ветра. Внутри было тепло, пахло свежей выпечкой, кофе и спасением. За стойкой улыбалась полная женщина, за столиками сидели несколько портовых рабочих, играла негромкая музыка.
Они сели у окна, с которого струйками стекал конденсат, заказали по чашке чая с лимоном и по пирожку с капустой.
«Ну и погодка у вас здесь», — сказал он, отогревая озябшие руки о кружку.
«У вас? — переспросила она. — А вы разве не местный?»
«Я-то местный, — усмехнулся он. — Но три месяца в море был, отвык уже от этих сюрпризов. Только вчера вернулся из рейса. Домой хотел, а тут такое...»
Он рассказал, что ходит старшим механиком на сухогрузе, что семья у него осталась в другом городе, давно уже, что в Новороссийске у него только квартира, в которой он бывает наездами, и что одиночество в море легче, чем одиночество на берегу.
Она слушала его, и впервые за долгое время ей не хотелось никуда бежать, не хотелось притворяться и играть. Она рассказывала о своей работе в бухгалтерии, о коте, который ждет её дома, о том, как трудно в этом городе найти того, с кем можно просто поговорить.
За окном выл ветер, бросал пригоршни дождя в стекло, но внутри кафе было тепло и уютно. Они проговорили два часа, пока норд-ост не начал стихать. Когда они вышли на улицу, ветер всё еще дул, но уже не с той бешеной силой. Небо прояснилось, и в разрывах туч показались звезды.
Он проводил её до остановки, и уже подошел её троллейбус, дребезжащий и полупустой.
«Может, увидимся еще? — спросил он просто. — Я теперь надолго на берегу. Месяца два точно. Может, в кино сходим или просто погуляем, когда ветра не будет?»
Она улыбнулась, впервые за этот долгий, холодный день.
«Сходим», — сказала она.
Троллейбус тронулся, увозя её в город. В окно она видела его фигуру, стоящую на остановке, с руками в карманах штормовки. И впервые за долгое время ей казалось, что даже в городе, где женщин больше, чем мужчин, а ветер сдувает все надежды, случайная встреча у порта может стать началом чего-то настоящего.
**История двенадцатая. Городской рынок**
Субботнее утро на Центральном рынке Новороссийска — это отдельная вселенная. Ряды с зеленью, где пахнет кинзой и укропом, прилавки с сырами, мясные ряды, где туши баранов висят на крюках, и, конечно, рыбный ряд, главная гордость города — бычки, барабулька, кефаль, камбала.
Она ходила сюда каждую субботу, как заведенная. Мама научила выбирать рыбу: жабры должны быть красными, глаза — ясными, запах — только моря. Сегодня ей нужна была барабулька на ужин.
Рынок гудел многоголосьем. Торговки наперебой зазывали покупателей, звенела мелочь, визжали дети, требующие черешни. Она пробиралась между рядов, сжимая в руке кошелку. Взгляд ее скользил по прилавкам и по лицам.
Мужчин на рынке было мало. В основном пенсионеры с авоськами, да несколько кавказцев, торгующих зеленью. Те, кто помоложе, либо спали в субботу утром, либо уже уехали на рыбалку, либо просто не ходили по базарам, считая это не мужским делом.
Она остановилась у прилавка с барабулькой, придирчиво рассматривая товар. Продавщица, грузная женщина с золотыми зубами, нахваливала свой улов. Рядом кто-то остановился, и она почувствовала боковым зрением — мужчина.
Он был высокий, седой, но с молодыми глазами. В руках — пустая авоська. Он тоже смотрел на барабульку, и вид у него был растерянный, как у человека, который в жизни не покупал рыбу и не знает, с какой стороны к ней подступиться.
«Берите эту, — вдруг сказала она, сама не ожидая от себя такой смелости. — Вон ту, крупную. Для жарки самое то. А мелкую лучше на уху».
Он обернулся, удивленно посмотрел на неё и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, открытая.
«Спасибо, — сказал он. — А я вот стою и думаю: куплю, а вдруг не то? Жена всегда сама выбирала, а теперь... — он запнулся, — теперь самому приходится учиться».
«Недавно один?» — спросила она осторожно.
«Год уже, — ответил он просто. — Привыкаю. Тяжело».
Они разговорились. Он оказался капитаном дальнего плавания, на пенсии, жена умерла год назад, дети в Москве, остался один в большой квартире на Мысхако. Рыбу любит, но покупать не умеет, готовить тоже не очень, но учится.
Она выбрала ему барабульку, поторговалась с продавщицей (за компанию, для интереса), потом помогла выбрать зелень и помидоры. Они ходили по рынку вместе, и это было удивительно легко и просто. Он рассказывал о море, о портах, в которых бывал, о штормах и штилях. Она слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло, совсем не похожее на то, что бывает от солнца.
У выхода с рынка он остановился.
«Спасибо вам большое, — сказал он серьезно. — Не знаю, как бы я без вас. Вы, кажется, ангелом с небес посланы. Может, оставите телефон? Я хоть отчет о проделанной работе предоставлю — как пожарил рыбу?»
Она засмеялась и продиктовала номер. Он записал его в старенький кнопочный телефон, бережно, по буквам.
Домой она шла пешком через весь город, хотя обычно ездила на маршрутке. В кошелке лежала барабулька, зелень, помидоры, и ещё что-то — легкое, тёплое, давно забытое. Она думала о том, что знакомства случаются там, где их совсем не ждешь, и что, может быть, этот город не так уж безнадежен, если в нем еще можно встретить капитана дальнего плавания, который не умеет выбирать рыбу.
**История тринадцатая. Ночной дворик**
В старом центре Новороссийска, на улице Советов, есть дворики, каких уже почти не осталось — с высоченными тополями, с деревянными сарайчиками, с бельевых веревок, натянутых между балконами. Летними вечерами здесь пахнет жасмином и жареной картошкой, играют в домино старики, и жизнь течет медленно, как патока.
Она снимала комнату в коммуналке в одном из таких двориков. Маленькая, всего девять метров, но с высокими потолками и видом на тополя. Окно выходило во двор, и каждую ночь она засыпала под шелест листвы и редкие голоса запоздалых прохожих.
В эту ночь ей не спалось. Июльская духота стояла такая, что дышать было нечем. Она вышла на общий балкон, длинный, во всю длину дома, с облупившейся краской и горшками с геранью. Села на старый стул, поджав ноги, и смотрела на звезды, которые с трудом пробивались сквозь городскую подсветку.
В соседнем окне, через двор, горел свет. Там, на втором этаже флигеля, жил он. Она видела его несколько раз во дворе — высокий, худой, с гитарой в чехле за спиной. Кажется, музыкант. Или просто любитель. Иногда по вечерам из его окна доносились звуки гитары — тихие, грустные, негромкие.
Сейчас свет горел, но гитары не было слышно. Она сидела и смотрела на его окно, как завороженная. Вдруг форточка открылась, и он высунулся, чтобы закурить. Прямо напротив неё. В свете уличного фонаря она увидела его лицо — молодое, усталое, с глубокими тенями под глазами.
Он тоже заметил её. На секунду они замерли, глядя друг на друга через залитый лунным светом двор, разделенный бельевыми веревками и ветвями тополей.
«Не спится?» — спросил он негромко, чтобы не разбудить соседей.
«Душно», — ответила она так же тихо.
Он кивнул, затянулся, выпустил дым в звездное небо.
«Сыграть?» — спросил он вдруг.
«Сыграйте», — ответила она.
Он исчез в окне, и через минуту оттуда полилась музыка. Гитара, тихая, грустная, красивая. Он играл что-то своё, может быть, импровизацию, может быть, старый романс. Звуки плыли над двором, смешивались с запахом жасмина и тополиным пухом.
Она сидела на балконе и слушала. Никто во дворе не проснулся, не заворчал, не захлопнул окно. Казалось, даже тополя замерли, слушая.
Он играл долго, может быть, час, может быть, больше. Потом так же тихо сказал в темноту:
«Спокойной ночи».
«Спокойной ночи», — ответила она.
Свет в его окне погас. А она еще долго сидела на балконе, глядя на звезды и слушая тишину, которая после его музыки казалась наполненной смыслом.
На следующий день во дворе, когда она возвращалась с работы, он стоял у сарайчиков, якобы поправляя велосипед. Увидел её, улыбнулся.
«Спасибо за вчерашнюю аудиторию, — сказал он. — Давно так не играл. Может, чаю попьем сегодня вечером? У меня есть хороший мятный, с собственного подоконника».
Она улыбнулась в ответ.
«Приду», — сказала она.
И впервые за долгое время ей не нужно было ничего придумывать, ничего играть. Просто прийти на чай к соседу через двор, под звуки гитары и шелест тополей.
**История четырнадцатая. Автобус на Шесхарис**
Пригородный автобус, идущий в сторону Шесхариса, был забит под завязку. Дачный сезон в разгаре, и бабушки с рассадой, дедушки с инструментами, молодые мамы с детьми — все ехали на свои шесть соток. Она тоже ехала — проведать бабушкин дом, который достался по наследству и который она никак не могла продать.
Автобус трясло на ухабах, кондиционера не было, духота стояла неимоверная. Она стояла в проходе, держась за поручень, и мечтала только об одном — чтобы эта поездка поскорее закончилась. Рядом с ней сидел молодой парень с огромным рюкзаком, загорелый дочерна, в выцветшей футболке с якорем.
Он читал книгу. Не в телефоне, а настоящую, бумажную, с закладкой. Она покосилась на обложку — Прилепин, «Обитель». Толстенная книга, которую она сама давно хотела прочитать, но всё руки не доходили.
Автобус подпрыгнул на особо крупной яме, и она, не удержав равновесия, упала прямо на него. Рюкзак смягчил падение, но книга вылетела из его рук и шлепнулась на пол.
«Ой, простите, бога ради!» — залепетала она, пытаясь встать.
Он поднял книгу, отряхнул её, улыбнулся.
«Ничего страшного, — сказал он. — Книгам это только на пользу, приключения. Держитесь лучше за меня, а то тут такие ямы, что и переломы бывают».
Она ухватилась за спинку его сиденья, но автобус снова тряхнуло, и она опять прижалась к его плечу.
«Садитесь, — сказал он вдруг и встал. — Я скоро выхожу. Все равно уже на месте почти».
Она замахала руками: «Что вы, что вы, я не могу!»
Но он уже уступил место, а сам встал рядом, придерживаясь за поручень. И так они и ехали — она сидела, он стоял над ней, и автобус трясло, и было жарко, и пахло бензином и почему-то морем.
Он вышел на остановке «Поворот на Южную Озереевку». Перед выходом обернулся, кивнул ей:
«Книгу прочитаете — передавайте дальше. Она того стоит».
И вышел, хлопнув дверью.
Она смотрела в окно, как он идет по пыльной дороге с рюкзаком за плечами, и думала о том, что даже в душном, трясущемся автобусе, среди бабушек с рассадой и дачников с тяпками, можно встретить человека, который уступит тебе место, порекомендует хорошую книгу и уйдет в закат, как герой из старого кино. Осталось только прочитать «Обитель» и надеяться, что когда-нибудь они встретятся снова.
**История пятнадцатая. Конец истории**
Прошло три года.
Она сидела в том самом кафе на набережной, с видом на море и портовые краны. За окном был обычный новороссийский вечер — теплый, ветреный, пахнущий водорослями и свободой. Перед ней стояла чашка остывшего кофе, и она смотрела, как зажигаются огни на причалах.
Рядом, за соседним столиком, молодая девушка жаловалась подруге:
«Понимаешь, их здесь вообще нет! Хожу по городу, как привидение. В троллейбусе — одни бабы, в магазине — бабы, на набережной — бабы! Куда ни плюнь — в бабу попадешь. А мужики или женатые, или на вахтах, или просто не смотрят. Я уже устала знакомиться в интернете — там тоже одни приезжие или командировочные. Неужели нельзя в реальной жизни, по-человечески?»
Она улыбнулась, услышав этот разговор. Три года назад она сама так же сидела с подругами и жаловалась на жизнь. Три года назад она была уверена, что в Новороссийске невозможно встретить никого, кроме ветра с моря и пыли с цементного завода.
Дверь кафе звякнула, и вошел он. Тот самый, из портового кафе, с норд-оста. Немного поседевший, но с теми же смеющимися глазами. Подошел к её столику, наклонился, поцеловал в щеку.
«Заждалась? — спросил он. — В порту задержали, судно пришло внеплановое. Еле вырвался».
«Ничего, — ответила она. — Я тут смотрела на море и думала. Вон та девушка за соседним столиком жалуется, что в городе мужиков нет и познакомиться не с кем».
Он посмотрел в сторону девушек, усмехнулся.
«А я вот познакомился, — сказал он просто. — В самый ветреный день в году, в самом дурацком месте — на остановке у порта. А мог бы пройти мимо. Или не заговорить. Или она бы не пошла. И всё...»
«Не каркай», — сказала она и накрыла его руку своей.
За окном гудел порт, кричали чайки, зажигались огни набережной. Вечерний Новороссийск жил своей обычной жизнью — жизнью города, где женщин больше, чем мужчин, где знакомства случаются редко, но случаются. Вопреки ветрам, вопреки статистике, вопреки всему.
Потому что если две половинки существуют во вселенной, они найдут друг друга даже в городе цементной пыли и норд-остов. Даже в автобусе, даже на рынке, даже в очереди в Пятерочке. Главное — не проходить мимо. Главное — заговорить. Главное — не бояться ветра.
За окном начинался новый норд-ост, но в кафе было тепло, и им было хорошо вдвоем. А истории об одиночестве, о несбывшихся надеждах, о девушках, которые смотрят и молчат, — они остались в прошлом. В том прошлом, где она еще не знала, что для счастья нужно всего лишь однажды не промолчать, когда ветер сдует вас в одну сторону.