– Зачем платить кому-то за то, что ты можешь сделать сама?
Игорь произнёс это, не отрываясь от телефона. Большой палец скользил по экрану — футбол, ставки, какой-то чат. Он даже не поднял глаза.
Я стояла посреди кухни с тряпкой в руках. Восемьдесят пять квадратных метров — три комнаты, кухня, два санузла, коридор, балкон. Каждые выходные — шесть-семь часов. На коленях перед ванной. С щёткой в межплиточных швах. С пылесосом, у которого уже третий год хрипит мотор.
Одиннадцать лет.
Мы поженились, когда Диме был год. Игорь тогда сказал: «Зачем тебе работать, я обеспечу». И обеспечил — квартиру, машину, ремонт. Сто семьдесят тысяч в месяц он приносил стабильно. Только вот «обеспечить» в его понимании — это заработать и отдать часть на продукты. А всё остальное — «женское дело».
Я вышла на работу, когда Диме исполнилось три. Шестьдесят пять тысяч — менеджер в логистической компании. Из них я покупала бытовую химию, вещи Диме, платила за его кружки и секции. И убирала. Каждую субботу. Без выходных от выходных.
Пять лет назад я первый раз заговорила про клининг. Нашла компанию — четыре тысячи за разовый выезд, генеральная — восемь. Показала Игорю сайт.
– Четыре тысячи за помыть полы? – он присвистнул. – Ты серьёзно?
– Я серьёзно. Мне тяжело. Восемьдесят пять метров — это не однушка.
– Мне тоже тяжело. Я на работе по десять часов. Но я же не прошу тебя за меня отчёты писать.
Он засунул руки в карманы. Всегда так делал, когда разговор был ему неудобен. Широкие плечи, уверенная поза — со стороны выглядел как человек, который знает, что говорит. Дома этими плечами он не поднял ни одного ведра за одиннадцать лет.
Я промолчала. Убрала сайт из закладок. Достала перчатки и пошла мыть санузел.
Вечером, когда Игорь уснул, я сидела на кухне и рассматривала свои руки. Костяшки потрескались от хлорки. Кожа между пальцами шелушилась. Крем не помогал — я покупала дешёвый, потому что хороший стоил шестьсот рублей, а мне было жалко на себя.
Восемь раз за пять лет я заводила этот разговор. Восемь раз он говорил одно и то же: «Зачем платить за то, что ты можешь сделать сама». Как будто я — бесплатная функция. Робот-пылесос с ногами.
После восьмого отказа я перестала убирать его кабинет. Восемь квадратов, компьютерный стол, кресло, полки с книгами, которые он не читал. Я просто закрывала дверь и проходила мимо.
Через две недели в его кабинете завелась моль. Серенькая, наглая — порхала над монитором, садилась на клавиатуру. Игорь пришёл ко мне с претензией.
– Ты что, не убираешь там?
– Нет, – сказала я. – Твоя комната — твоё дело. Я же «могу сделать сама» только своё.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то на чужом языке. Потом ушёл. Моль он вывел сам — купил ловушки за триста рублей и повесил на полку. Пыль протёр один раз. Второй не стал.
Маленькая победа. Крошечная. Но руки стали трескаться чуть меньше — на восемь квадратов.
Через три месяца Игорь решил устроить ужин для коллег. Четверо мужчин из отдела, с жёнами. Восемь человек плюс мы.
Я узнала об этом в четверг. Ужин — в субботу.
– Приготовь что-нибудь нормальное, – сказал он, складывая рубашку. – И прибери, конечно.
– Игорь, у нас не убрано с прошлых выходных. Я не успевала — Дима болел.
– Значит, успей. Завтра пятница, вечером начнёшь. В субботу с утра доделаешь.
Я прикинула. Восемьдесят пять метров генеральной — семь часов. Готовка на десять человек — ещё четыре. Итого одиннадцать часов работы за полтора дня. При том, что в пятницу я работаю до шести и ещё забираю Диму с тренировки.
– Давай закажем клининг, – сказала я. – На один раз. Четыре тысячи.
Игорь застегнул рубашку. Руки — в карманы.
– Не надо. Справишься.
Я справилась. В пятницу пришла с работы в семь, забрала Диму, поужинали на скорую руку. С восьми вечера до часа ночи — полы, ванная, кухня, окна в гостиной. Встала в шесть утра — коридор, спальня, прихожая. С десяти — готовка. Курица в духовке, два салата, картошка, пирог. К пяти часам я стояла в коридоре и смотрела на своё отражение в зеркале. Хвост сбился набок, под глазами — тёмные круги, на руках — перчаточная сыпь от резины.
Гости пришли в шесть. Жёны — нарядные, накрашенные, с маникюром. Одна из них — Ольга, жена коллеги Серёжи — посмотрела на мои руки, когда я передавала ей тарелку.
– Ой, что с руками?
– Аллергия, – сказала я.
– На что?
Игорь засмеялся. Он стоял рядом с бутылкой вина и разливал по бокалам.
– Марина у нас с руками как у маляра, – сказал он. – Всё что-то трёт, моет. Я говорю — надень перчатки! А она...
Он не договорил. Потому что это был его способ обратить в шутку то, что он отказывался решить за деньги.
Ольга вежливо улыбнулась.
Я поставила блюдо на стол. Десять человек. Одиннадцать часов моей работы. И муж, который только что публично назвал мои руки «руками маляра».
– Приходите чаще, – сказала я, глядя на Ольгу. – Может, он наконец уборщицу наймёт.
За столом стало тихо. Потом Серёжа засмеялся — неловко, коротко. Остальные подхватили, чтобы разрядить. Игорь — нет. Он поставил бутылку и посмотрел на меня. Тот самый взгляд — когда засовывал руки в карманы и чувствовал, что разговор ему неудобен, но сейчас карманы были заняты бутылкой.
Вечером, когда гости ушли и Дима лёг спать, Игорь стоял в дверях кухни. Я мыла посуду. Десять тарелок, десять бокалов, три салатницы, противень, кастрюля, сковородка. Горячая вода текла по рукам — костяшки щипало.
– Ты зачем это сказала? – спросил он.
– Что?
– Про уборщицу. При людях.
– А ты зачем сказал про маляра? При людях?
Он молчал. Потом развернулся и ушёл. Я домыла посуду. Вытерла стол. Протёрла плиту. Выключила свет. Легла в час ночи. Руки горели так, что я положила их поверх одеяла — прикосновение ткани было больно.
Костяшки к утру покрылись корочкой. Я помазала их детским кремом из Диминой тумбочки. Дешёвый, за восемьдесят рублей. Помог.
Но ужин был не главным. Главное случилось через два месяца.
В марте Дима попросил ролики. Хорошие — за девять тысяч. Я зашла на общий компьютер посмотреть интернет-магазин и увидела открытые вкладки в браузере.
Три сайта мотосалонов. Yamaha, Honda, Kawasaki. Модели от четырёхсот тысяч до семисот. История просмотров — за последние четыре месяца, регулярно, по два-три раза в неделю.
Мой муж, который отказывался заплатить четыре тысячи за клининг, выбирал себе мотоцикл за полмиллиона.
Я закрыла вкладки. Руки не дрожали — они были спокойными. Тем спокойствием, которое приходит, когда злость уже не злость, а арифметика.
Через неделю я убирала антресоли. Зимние куртки, коробки с ёлочными игрушками, старые кроссовки Игоря. И одна коробка из-под кроссовок — Nike, сорок третий размер — оказалась тяжелее остальных.
Я открыла её на стремянке. Внутри — деньги. Пачки. Пятитысячные купюры, перетянутые резинками.
Я слезла, села на пол в коридоре и пересчитала. Триста сорок тысяч рублей. Шестьдесят восемь купюр.
Триста сорок тысяч. В коробке из-под кроссовок. На антресолях.
Мой муж, который говорил «денег нет» на уборщицу, на нормальный крем для рук, на репетитора Диме по английскому — копил на мотоцикл. Тихо, методично, по чуть-чуть. Прятал наличные в коробку и засовывал на антресоли, куда лазила только я, потому что он «не доставал до верхней полки». Он доставал. Он просто знал, что я не полезу в его старые кроссовки.
Я сфотографировала деньги. Сфотографировала коробку. Открыла общий компьютер и сделала скриншот истории браузера с мотосалонами. Сохранила всё в отдельную папку на телефоне.
Потом положила коробку обратно. Ровно так, как стояла. Засунула куртки на место. Слезла со стремянки.
Пальцы были спокойными. Ни одного тремора. Только костяшки привычно саднили — хлорка с утренней уборки.
Вечером Игорь пришёл с работы. Ел ужин, смотрел телефон, спросил, как Дима. Обычный вечер. Я смотрела на его руки — чистые, ухоженные, с ровными ногтями. Ни одной трещины. Ни одного следа от тряпки.
Я улыбнулась ему. Он не заметил ничего странного.
Когда он уснул, я вышла на кухню и набрала номер клининговой компании. Той самой, которую нашла пять лет назад.
– Генеральная уборка, трёшка, восемьдесят пять квадратов, – сказала я. – И абонемент на три месяца, раз в неделю.
Девушка-оператор посчитала. Генеральная — двенадцать тысяч. Абонемент — три месяца по двенадцать уборок, тридцать шесть тысяч. Итого — сорок восемь.
– Оплата наличными при первом визите, – сказала девушка. – Когда удобно?
– В эту пятницу. С десяти утра.
Я положила трубку. Посидела минуту в темноте. Потом позвонила Свете.
– Свет, я нашла у Игоря заначку. Триста сорок тысяч. Он копит на мотоцикл.
Пауза.
– А ты?
– А я возьму сорок восемь тысяч и оплачу клининг. Генеральную и три месяца абонемента.
Ещё пауза. Потом Света выдохнула.
– Марин, он тебя убьёт.
– Может быть. Но полы будут чистые.
Света помолчала.
– Ладно, – сказала она. – Если что — приезжай ко мне.
В пятницу, пока Игорь был на работе, а Дима — в школе, пришли трое. Две девушки и парень. Форма, перчатки, свои средства, свой пылесос — промышленный, с длинным шлангом, который не хрипел, а гудел ровно и уверенно.
Я достала коробку с антресолей. Отсчитала сорок восемь тысяч — десять пятитысячных, три тысячные. Положила оставшиеся двести девяносто две тысячи обратно. Убрала коробку.
Они работали пять часов. Я сидела на кухне и пила чай. Просто сидела. Не мыла, не тёрла, не ползала на коленях перед ванной. Смотрела, как девушка в перчатках протирает межплиточные швы специальной пастой, от которой кафель становился белым — таким белым, каким он не был ни разу за одиннадцать лет моих стараний.
Парень вымыл окна. Все шесть — за сорок минут. Мне на это уходил целый день.
К трём часам квартира выглядела так, будто в ней никто не жил. Блестело всё — полы, стёкла, хром на смесителях, зеркала, дверные ручки. Даже пыль в кабинете Игоря — та самая, которую я не трогала месяцами — исчезла.
Я заплатила. Получила чек. Расписание — каждую пятницу, с десяти до двух, двенадцать недель.
Потом приняла душ. Намазала руки кремом — хорошим, за шестьсот рублей, который купила по дороге домой. Оделась. Собрала волосы нормально — не в хвост, а в низкий пучок, как раньше, до того, как стала «некогда причёсываться».
Игорь пришёл в семь. Открыл дверь. Остановился в коридоре.
Я стояла на кухне и видела его спину. Он медленно повернул голову — направо, налево. Снял ботинки. Прошёл в гостиную. Провёл пальцем по подоконнику — чисто. Заглянул в ванную — кафель белый, швы белые. Открыл дверь кабинета — ни пыли, ни моли, ни единой крошки.
Вернулся на кухню.
– Ты что, весь день убирала?
– Нет, – сказала я. – Я наняла клининг.
Пауза. Он засунул руки в карманы.
– Какой клининг?
– Профессиональный. Три человека. Пять часов. Генеральная уборка. И абонемент на три месяца — каждую пятницу.
– Сколько?
– Сорок восемь тысяч.
– Откуда деньги?
Я достала телефон. Открыла фотографию: коробка из-под Nike, сорок третий размер, пачки пятитысячных.
– Оттуда.
Игорь побелел. Не покраснел — именно побелел. Губы сжались в линию, скулы заострились.
– Ты залезла в мои деньги?
– Я залезла в коробку на антресолях, которые я убираю одна одиннадцать лет.
– Это мои деньги, Марина. Мои!
– А уборка — моя. Одиннадцать лет — моя. Каждая суббота — моя. Каждая трещина на руках — моя. Теперь квиты.
Я открыла вторую фотографию — скриншот истории браузера. Yamaha MT-07. Honda CB650R. Kawasaki Z650. Цены, сравнения, отзывы.
– Мотоцикл подождёт, – сказала я. – Чистый пол — нет.
Игорь смотрел на экран. Потом на меня. Потом снова на экран.
– Ты не имела права, – сказал он. Голос был тихий, но тяжёлый, как чугунная сковородка.
– А ты имел право одиннадцать лет смотреть, как я ползаю на коленях, и говорить «зачем платить»? Восемь раз я просила. Восемь. Ты зарабатываешь сто семьдесят тысяч. Я — шестьдесят пять. Ты копишь на мотоцикл, а мне крем для рук жалко.
– Это разные вещи!
– Это одно и то же. Твои деньги — на твоё удовольствие. Мои руки — на твой комфорт. Вот чек, – я положила бумажку на стол. – Сорок восемь тысяч. Генеральная — двенадцать. Абонемент — тридцать шесть. Всё прозрачно.
Дима вышел из комнаты. Стоял в коридоре и смотрел на нас. Двенадцать лет — он уже всё понимал.
– Мам, а почему так чисто? – спросил он.
– Потому что тётя и дядя приходили убирать, – сказала я. – Профессионалы.
– Круто, – сказал Дима и ушёл обратно.
Игорь стоял посреди кухни. Руки в карманах. Он не знал, что сказать. Одиннадцать лет он говорил «зачем платить за то, что ты можешь сделать сама» — и я делала. А теперь заплатила его деньгами. И он не мог возразить по существу, потому что квартира сияла, чек лежал на столе, а скриншот с мотосалонами светился на экране моего телефона.
– Я не буду это обсуждать, – сказал он. И ушёл в кабинет. В чистый кабинет.
Дверь закрылась.
Я стояла на кухне одна. Посмотрела на свои руки. Костяшки были намазаны кремом — мягкие, без трещин. Впервые за долгое время кожа не щипала.
– Вот, – сказала я негромко, ни для кого. – Теперь заживут.
Вечером мы ели молча. Дима рассказывал про школу — мы оба кивали, но каждый думал о своём. После ужина Игорь достал ноутбук и сел в гостиной. Я не заглядывала, что он смотрит. Наверное, те же мотосалоны — только теперь с бюджетом на сорок восемь тысяч меньше.
Мне было всё равно.
Я легла в десять. Руки не горели. Спина не ныла. Завтра суббота — и мне не нужно вставать в семь, чтобы начать с санузла.
Прошёл месяц. Игорь со мной почти не разговаривает. Не «молчит» — он отвечает, когда спрашиваю. Но сам не начинает. Утром — кофе, кивок, ушёл. Вечером — ужин, кивок, ноутбук.
Клининг приходит каждую пятницу. Те же трое — Аня, Настя и Рома. Я знаю их по именам. Аня моет ванную так, что швы светятся. Настя протирает зеркала без разводов. Рома двигает мебель, чтобы пропылесосить под диваном. Четыре часа — и квартира как новая.
Оплачено ещё на два месяца. Двадцать четыре тысячи. Из коробки.
Игорь пересчитал остаток. Я не видела, но знаю — Дима сказал. «Пап сидел на полу у антресолей и считал деньги». Потом купил сейф. Маленький, серый, с кодовым замком. Поставил в кабинете. Код мне не сказал.
Света звонит через день. Спрашивает: «Ну как?» Я говорю: «Нормально». Она не верит, но не давит.
А я каждую субботу сплю до десяти. Встаю, пью кофе, иду с Димой в парк. Руки больше не трескаются. Крем — за шестьсот рублей — стоит в ванной, рядом с новым зеркалом без разводов.
Вчера Дима спросил:
– Мам, а папа на тебя обиделся?
– Немного, – сказала я.
– Из-за денег?
– Из-за разного.
Он кивнул. Двенадцать лет. Всё понимает.
Имела я право взять эти деньги? Или нельзя трогать чужое — даже если чужое копилось на мечту, пока ты одиннадцать лет драила этот дом на коленях?