– Слушай, Нин, ну по-честному, твой отец вообще не соображал, когда это завещание писал. Отдать такую квартиру тебе одной, когда у моей мамы крыша на даче течет и вообще ей расширяться надо – это просто свинство по отношению к семье. Мы же одна ячейка, в конце концов, а ты как единоличница себя ведешь, – Олег вальяжно откинулся на спинку дивана, ковыряя в зубах зубочисткой и даже не глядя в мою сторону.
Ни фига себе! Свинство, значит. Мой отец, который сорок лет пахал на севере, чтобы у меня старт в жизни был, по мнению Олежки, «не соображал».
А его маман, Тамара Петровна, которая палец о палец не ударила, когда папа болел, вдруг стала главной претенденткой на его наследство.
– Семья, Олег, это когда люди друг друга поддерживают, а не когда муж пытается обобрать жену сразу после похорон её отца, – я медленно выдохнула и с силой захлопнула дверцу машинки. Звук получился резким, как выстрел. – И напомни мне, пожалуйста, когда твоя мама стала наследницей первой очереди для моего папы?
– Ой, не начинай свою юридическую волынку, – Олег отмахнулся, продолжая изучать что-то в телефоне. – Мама – это тоже семья! Она заслужила нормальную старость. А ты эгоистка, Нина. Только о себе думаешь. Мы могли бы продать папину сталинку, купить маме однушку поближе к нам, а на остальное – мне машину обновить, а то моя «ласточка» совсем сдохла. Прикинь, как удобно было бы.
Папа ушел три месяца назад. Тяжело уходил, долго. Я разрывалась между работой в аптеке, больницей и домом. А Олег? Олег в это время «искал себя» в очередном стартапе по продаже каких-то сомнительных фильтров для воды. В квартире до сих пор пахло лекарствами и той специфической пылью, которая бывает в домах, где долго кто-то болеет. Я еще не успела разобрать папины вещи, рука не поднималась. А мой благоверный уже всё распланировал.
В зале орал телевизор – Олег обожал эти бесконечные политические ток-шоу, где все перекрикивают друг друга. Этот шум ввинчивался мне в мозг, мешая просто посидеть в тишине. На кухне горой громоздилась посуда, которую Олег обещал помыть еще утром, но, видимо, «поиск себя» отнимал слишком много сил. Повсюду валялись его грязные носки, а на кофейном столике стояла пустая кружка с засохшим ободком от чая.
– Слушай, Олег, я тебе уже сто раз говорила: папина квартира сдается, а деньги идут на образование Димки и Алинки. Это не обсуждается, – я прошла на кухню и начала методично переставлять грязные тарелки в раковину. Скрежет керамики о металл немного успокаивал.
– Да какое образование, Нин? Им еще в школу ходить и ходить! – Олег нарисовался в дверях кухни, прислонившись к косяку. – Короче, я с мамой посоветовался. Она говорит, что завещание можно оспорить. Ты же знаешь, папа в последний месяц на таблетках был, мало ли что он там соображал. Мы адвоката уже присмотрели.
Я посмотрела на него как на умалишенного. Мой муж, человек, с которым я прожила двенадцать лет, собирался доказывать, что мой отец был невменяемым, чтобы откусить кусок от его имущества.
– Ты сейчас серьезно? – я медленно повернулась к нему, не выпуская из рук жирную тарелку. – Ты собираешься судиться со мной?
– Не с тобой, а за справедливость! – он нагло ухмыльнулся. – Мама сказала, так будет лучше для всех. Ты просто сейчас на эмоциях, не понимаешь своей выгоды. Мы же всё в семью, Нин, всё в семью.
На следующее утро начался ад. Тамара Петровна стала заходить к нам каждый день, как на работу. Она приносила свои приторно-сладкие пироги, от запаха которых меня мутило, и начинала «инспекцию».
– Ой, Ниночка, что-то у тебя в углах пыль вековая, совсем за домом не следишь, – она поджимала губы, проводя пальцем по полке. – И дети какие-то зачуханные. Вот если бы у меня была квартирка поближе, я бы тебе помогала, всё бы блестело. А пока я на своей даче с дырявой крышей мучаюсь, у меня и сил нет к вам ездить.
– Тамара Петровна, у вас есть своя квартира в центре, – я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. – Зачем вам еще и папина?
– Так то в центре, там шумно, дышать нечем! – она картинно приложила руку к груди. – А у твоего папеньки район тихий, зеленый. И вообще, по-божески надо делиться, Нина. Мы же не чужие люди.
Олег в это время только поддакивал. Он стал каким-то дерганым, постоянно созванивался с кем-то, шептался по углам. В доме воцарилась атмосфера тотального недоверия. Я прятала ключи от папиной квартиры, боялась, что они туда тайком проберутся и начнут вещи выкидывать. Обалдеть, до чего мы докатились.
Точка кипения наступила в четверг.
Я вернулась с работы пораньше, голова раскалывалась. В прихожей стояли чужие мужские туфли. Из зала доносились голоса.
– ...ну вот, смотрите, тут выписки из больницы, тут рецепты на препараты, – это был голос Олега. – Он же явно был «не в себе». Мы можем это использовать?
– Вполне, – ответил незнакомый мужской голос. – Если найдем врача, который подтвердит побочные эффекты в виде спутанности сознания, завещание рассыплется как карточный домик. Ваша мама будет довольна.
Я зашла в комнату. Олег сидел за столом с каким-то типом в дешевом костюме. Перед ними лежали папины медицинские карты. Те самые, которые я хранила в запертом ящике комода. Значит, он взломал замок.
– Вон отсюда, – сказала я, глядя на адвоката.
– Ниночка, ты чего, мы же дело обсуждаем... – Олег попытался вскочить, но я перехватила его взгляд.
– Вон. Оба. Сейчас же.
Адвокат быстро собрал бумажки и ретировался, а Олег остался стоять посреди комнаты, хлопая глазами.
– Ты че, Нин? Совсем берега попутала? Я для нас стараюсь!
– Ты для себя стараешься, Олежка. Для своих дисков, для своего безделья. Значит так, иск ты подал, я знаю. Завтра увидимся в суде. А сейчас собирай свои манатки.
Суд длился два месяца. Это было самое гнусное время в моей жизни. Тамара Петровна на заседаниях изображала умирающего лебедя, рассказывала, как она «ухаживала» за моим отцом (хотя видела его два раза в жизни), и как он «обещал» ей квартиру. Олег врал, не краснея, про папины галлюцинации. Я сидела и слушала это всё, чувствуя, как внутри выжженная пустыня образуется.
Но мой отец был юристом старой закалки. Он предвидел такой исход. За неделю до смерти он пригласил нотариуса и двух свидетелей из числа своих коллег-судей в отставке. Они подтвердили его полную вменяемость. Видеозапись процедуры была приложена к делу.
Когда судья зачитала решение – «в иске отказать полностью», Тамара Петровна даже забыла, что она «больная», и так орала в коридоре, что судебные приставы пригрозили её вывести. Олег стоял белый как мел.
– Нин, ну ты чего, ну погорячились мы, – он попытался подойти ко мне на выходе из здания суда. – Давай забудем, а? Вернемся домой, всё по-прежнему будет. Ну, бес попутал, мама настояла...
Я посмотрела на него и не увидела ничего. Просто пустое место.
– Домой ты не вернешься, Олег. Я уже сменила замки.
– В смысле? Ты не имеешь права! Я там прописан!
– Прописан. Вот и подавай в суд на вселение. Посмотрим, сколько лет это займет. А пока твои вещи стоят у консьержа. В мусорных мешках. Я не стала их аккуратно складывать, извини.
Я приехала домой. В квартире стояла божественная тишина. Не орал телевизор, не пахло приторными пирогами свекрови. Я прошла на кухню, налила себе чаю.
Начала собирать остатки его присутствия. Нашла под диваном его старый кроссовок — полетел в мусорку. Выкинула его любимую кружку с отбитой ручкой. Сгребла с полки в ванной его бритву и вонючий дезодорант. С каждым выброшенным предметом мне становилось легче дышать.
Конечно, сейчас начнутся трудности. Ипотека на нашу общую двушку — сорок тысяч в месяц. Моя зарплата — шестьдесят. Будет туго. Чертовски туго. Придется брать дополнительные смены, забыть про отпуск и новые сапоги. Димке нужно куртку покупать, Алинке — форму на танцы.
Как я им объясню, почему папа больше не живет с нами? Скажу правду. Когда подрастут, поймут. Что нельзя предавать близких ради квадратных метров. Что память об дедушке важнее, чем новый кроссовер для папаши-бездельника.
Олег звонил весь вечер. Сначала угрожал, потом плакал, потом снова присылал смс с проклятиями от мамы. Я просто заблокировала оба номера. Короче, цирк уехал, а клоуны остались за дверью.
Завтра я пойду в папину квартиру. Начну там ремонт. Буду сдавать её приличным людям, и эти деньги помогут мне закрыть ипотеку быстрее. Я справлюсь. У меня есть работа, есть дети, и теперь у меня есть покой.
Оказывается, тишина — это очень дорогое удовольствие. И я готова за него платить.
Я легла на кровать, раскинув руки. Никто не тянул одеяло на себя, никто не храпел под ухом. В окно светила луна, и мне казалось, что папа смотрит на меня откуда-то сверху и одобряет. Он всегда говорил: «Нинок, держи спину ровно, что бы ни случилось».
Я выпрямила спину.
Завтра будет новый день. Трудный, рабочий, но мой. И в нем больше нет места для людей, которые меряют любовь квадратными метрами.