– Слушай, Оксан, ну ты же понимаешь, что это не по-людски – одной в наследстве шиковать, когда у Лариски двое детей и ипотека душит, мы же семья, в конце концов, – Виталий произнес это таким будничным тоном, будто просил соль передать, а не предлагал мне распотрошить квартиру моей родной тетки.
Обалдеть можно. Семья у него, видите ли. Та самая семья, которая про мою тетю Зину вспомнила только тогда, когда нотариус огласил завещание. До этого пять лет, пока Зинаида Петровна лежала после инсульта, Лариска даже открытки ей на восьмое марта не отправила. А тут – нарисовалась, не сотрешь.
– Семья, значит, – я медленно выдохнула и посмотрела на Виталика. Он сидел за кухонным столом в своей любимой растянутой майке, на которой красовалось свежее пятно от соуса, и увлеченно ковырял в зубах зубочисткой. – Виталь, а напомни мне, пожалуйста, кто утку тете Зине менял по выходным? Кто ей лекарства по всему городу искал? Наверное, Лариска? Или, может, ты там дежурил, пока я на двух работах пахала, чтобы мы твой кредит за машину закрыли?
– Ну чего ты сразу начинаешь, Оксаночка, – Виталий поморщился, будто у него внезапно разболелся зуб. – Я работал, ты же знаешь. А Лариска... ну, у неё дети, хлопоты. Она женщина слабая, к таким вещам не привыкшая. Но сейчас-то ситуация другая. Тетки нет, квартира стоит пустая. Нам она зачем? У нас своя есть. А сестре деньги нужны. Короче, Виталик решил, что ты должна проявить благородство.
Я посмотрела на него как на умалишенного. В кухне пахло жареным луком, гудел старый холодильник, который давно пора было выкинуть, но «денег нет».
За окном кто-то надрывно пытался завести старую колымагу, а сверху сосед Иваныч опять включил свою дрель – вжик-вжик, прямо по нервам. Обычный вечер в нашей счастливой ячейке общества. Только вот ячейка эта начала подозрительно пахнуть гнилью.
– Благородство, Виталя, – это когда ты помогаешь тому, кто этого достоин, – я бросила несчастную морковку в кастрюлю. – А Лариса за пять лет ни разу тете не позвонила. Зато сейчас она мне сообщения строчит каждые полчаса. Знаешь, что она мне сегодня написала? «Оксана, ты же не жадная, тебе эта студия погоды не сделает, а мне нужно детям ремонт в детской обновить и машину поменять». Ремонт, блин. В детской. Обалдеть, какая жизненная необходимость.
– Ну а че, – Виталий вальяжно откинулся на спинку стула. – Дети растут. Им условия нужны. А ты... ты какая-то злая стала, Оксан. Черствая. Деньги тебя испортили, еще даже в руки их не взяла, а уже как дракон над златом чахнешь. Лариска обижается, плачет. Мать мне вчера звонила, тоже говорит – не по-людски это.
Я продолжала резать лук, и слезы катились по щекам вовсе не от едкого овоща. Пять лет. Пять лет моей жизни ушли на уход за больным человеком. Я не жалуюсь, тетя Зина была мне как мать. Но где в это время были все эти «родные люди»? Правильно, они были заняты. У них были отпуска, ремонты, Дни рождения. А у Оксаночки – работа и больница. И теперь, когда тетя Зина решила отблагодарить единственного человека, который был рядом, эти стервятники слетелись на дележку.
– Виталь, слушай меня внимательно, – я отложила нож и вытерла руки о фартук. – Квартира тети Зины – это моя подушка безопасности. Я собираюсь её сдавать, чтобы мы наконец-то закрыли твой бесконечный долг перед банком и, может быть, я смогла бы уйти с одной из своих работ. Я устала, понимаешь? Я просто хочу выспаться.
– Ой, да ладно тебе, не переламываешься, – Виталий фыркнул и снова уткнулся в телефон. – Подумаешь, устала она. Все работают. Короче, я сестре пообещал, что мы этот вопрос решим. Она уже на эти деньги рассчитывает. Так что давай, Оксан, не позорь меня перед родней. Сделаем доброе дело – и нам воздастся.
Развитие конфликта пошло по наклонной. Лариска перестала писать «ласковые» сообщения и перешла к тяжелой артиллерии. Она начала звонить Виталику прямо при мне и громко, так чтобы я слышала, рассуждать о том, какие нынче невестки пошли – хапуги и эгоистки. Виталик поддакивал. Он стал хмурым, перестал помогать по дому (хотя и раньше не особо утруждался), и в воздухе нашей квартиры постоянно висело напряжение, которое можно было резать ножом.
В субботу я пришла домой позже обычного – была ревизия в магазине.
Мечтала только об одном: горячий душ и тишина. Захожу в квартиру и слышу... смех. Громкий, наглый хохот Лариски. И запах. Этот жуткий аромат её приторных духов, от которых у меня всегда начиналась мигрень.
Они сидели в зале. Виталий, Лариска и их мама, моя свекровь, Антонина Петровна. На столе – пицца (купленная, разумеется, на те деньги, что я оставила на коммуналку), пустые бутылки из-под вина. Веселье в разгаре.
– О, явилась не запылилась, – Лариска обернулась ко мне, картинно вскинув брови. – А мы тут как раз обсуждаем, Оксаночка, какой цвет обоев в моей новой спальне будет. Виталик говорит – персиковый, а я хочу лавандовый. Как думаешь?
Я медленно сняла пальто. Руки мелко дрожали, но я заставила себя повесить его на вешалку ровно.
– В какой «твоей» спальне, Лариса? – спросила я, проходя в комнату. – Ты, кажется, адресом ошиблась. Твой ремонт – в твоей квартире. За твои деньги.
– Ну зачем ты так, дочка, – подала голос Антонина Петровна, поджимая губы. – Мы же по-семейному. Витенька сказал, что вы уже всё решили. Что квартиру продаете, Лариске половину отдаете, а на остальное – Виталику машину обновите. А то он на своем корыте уже стесняется на работу ездить.
Я посмотрела на Виталика. Он сидел, вжав голову в плечи, и старательно изучал этикетку на бутылке.
– Виталь, это правда? Ты это им сказал? – мой голос прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри всё клокотало так, будто я проглотила работающий миксер.
– Ну а че, Оксан... – он промямлил, не поднимая глаз. – Так честнее будет. Всем понемножку. Мы же не звери какие.
– Всем понемножку за мой счет? – я усмехнулась. – Обалдеть. Просто обалдеть схема. Значит так, дорогие родственники. Лариса, собирай сумку и на выход. Антонина Петровна, вам вызвать такси или сами дойдете? А ты, Виталий, готовься к долгому и серьезному разговору.
– Ты как с матерью разговариваешь! – взвизгнула Лариска, вскакивая с дивана. – Ты кто такая вообще? Захапала чужое имущество и теперь хвост задрала? Да мы тебя по судам затаскаем! Мы докажем, что тетка не в себе была, когда завещание писала!
– Попробуй, – я сделала шаг к ней. – Тетя Зина была в здравом уме, и у меня есть все медицинские справки. А вот у тебя, Лариса, кажется, проблемы с реальностью. Уходите. Прямо сейчас. Иначе я вызову полицию и скажу, что в квартиру ворвались посторонние люди и устраивают дебош.
Они ушли. Долго орали в подъезде, Лариска проклинала меня до седьмого колена, свекровь причитала, какой змее Витенька жизнь отдал. Виталий сидел на кухне и молчал. Когда за ними захлопнулась дверь подъезда, он наконец поднял голову.
– Ну и зачем это всё? – спросил он с ненавистью. – Ты опозорила меня перед семьей. Теперь они со мной общаться не будут. Лариска сказала, что я для неё больше не брат. Довольна?
– Довольна, Виталь. Очень довольна. Наконец-то в этом доме станет тихо.
Точка кипения случилась через два дня. Я была на работе, когда мне на телефон пришло уведомление от банка. Списание. Сто тысяч рублей. Перевод на счет... Ларисы.
Я продолжала выдавать сдачу покупателю, но пальцы так сильно сжали купюру, что она надорвалась. Обалдеть. Просто обалдеть. Виталий нашел мою заначку. Те деньги, что я откладывала на похороны тети Зины (я хотела поставить ей хороший памятник) и на налоги за наследство. Он просто залез в мой ноутбук, подобрал пароль к приложению – он его знал, я никогда не скрывала – и перевел деньги сестре.
Я не стала звонить и кричать. Я просто попросила коллегу подменить меня на час.
Дома Виталий сидел за компьютером, играл в свои танчики. Звуки взрывов и выстрелов заполняли комнату. В кухне стояла грязная тарелка из-под яичницы, по которой ползала муха.
– Где деньги, Виталь? – спросила я, стоя в дверях.
– Какие деньги? – он даже не обернулся. – А, ты про перевод? Ну, Лариске нужнее было. Она там какой-то долг срочный закрывала. Не обеднеешь, Оксан. Тетка же тебе квартиру оставила, продашь – вернешь себе эти копейки.
Я медленно подошла к нему и просто выдернула шнур компьютера из розетки. Экран погас. Виталий подскочил как ошпаренный.
– Ты че творишь, блин?! У меня там бой шел!
– Бой у тебя сейчас начнется, Виталя. Настоящий. У тебя есть тридцать минут, чтобы собрать свои шмотки.
– В смысле? – он уставился на меня, и в его глазах я увидела первый проблеск настоящего страха. – Ты че, Оксан? Из-за сотки косарей мужа выгоняешь? Мы же пять лет вместе!
– Пять лет я кормила тебя, твою лень и твою наглую родню. С меня хватит. Деньги ты вернешь. Я завтра иду в полицию и пишу заявление о краже. У меня все выписки на руках. Или ты сейчас возвращаешь их, или... хотя нет, даже если вернешь – ты уходишь.
– Да ты не посмеешь! – он попытался меня схватить за плечи, но я оттолкнула его с такой силой, что он отлетел к дивану. – Это и мой дом тоже! Я тут прописан!
– Квартира моя, Виталик. Куплена мной до брака, на деньги моих родителей. Ты здесь никто. И прописка твоя – липовая, я уже узнала, как её аннулировать. Уходи.
Я достала из кладовки его старые чемоданы. Те самые, с которыми он пришел ко мне пять лет назад – полупустые и пыльные. Начала кидать туда его вещи. Сгребала футболки, носки, джинсы. Мне было всё равно, помнутся они или нет. Я выгребла из ванной его бритву, зубную щетку, шампунь. Всё это летело в кучу.
– Оксана, остановись! – он бегал за мной по квартире, пытался выхватить вещи. – Я всё верну! Честное слово! Я Лариске позвоню, она отдаст!
– Она не отдаст, Виталь. Она их уже потратила на свой лавандовый рай. И ты это знаешь.
Я выставила чемоданы в тамбур. Следом полетели его кроссовки. Одну кроссовку я случайно зашвырнула под лестницу, но даже не подумала доставать.
– Ключи на стол. Прямо сейчас.
Он долго еще стоял у двери, умолял, потом начал угрожать, потом снова плакал. Обалдеть, какой он жалкий, когда у него отбирают кормушку. Когда он наконец ушел, я вызвала мастера по замкам.
Лязг нового ключа в скважине прозвучал для меня как победный марш.
Прошел месяц.
Лариска, как и обещала, перестала со мной общаться. Более того, она заблокировала меня везде, предварительно вылив ушат грязи в общем чате родственников. Виталий живет у мамы. Звонит иногда с незнакомых номеров, ноет, что Антонина Петровна его запилила, что еда невкусная, что он всё осознал. Я не отвечаю. Просто блокирую и всё.
Слушай, а ведь я только сейчас поняла, как же это круто – когда тебе никто не ест мозг ложечкой.
В квартире тишина. Настоящая, звенящая тишина. Никто не орет из-за танчиков, не воняет приторными духами, не требует «благородства» за мой счет. Я сдала тетину студию. Денег хватает и на ипотеку, и на то, чтобы откладывать.
Да, ипотеку за нашу общую квартиру мне теперь платить одной. Виталик-то официально нигде не работает, алиментов с него – как с козла молока. Будет туго. Придется опять на всем экономить, забыть о новых сапогах на зиму. Но знаешь что? Я лучше буду ходить в старых сапогах, но с прямой спиной.
Я объяснила всё родителям. Мама вздохнула и сказала: «Наконец-то ты прозрела, Оксаночка». И это была лучшая поддержка.
Завтра у меня выходной. Первый настоящий выходной за долгое время. Я не буду убирать за кем-то, не буду готовить тазик котлет. Я куплю себе бутылку хорошего вина, закажу суши и буду смотреть тупой сериал до двух ночи. И никто мне слова не скажет.
Цирк уехал, а я осталась. И мне здесь очень нравится.
Короче, девочки, что я хочу сказать. Не бойтесь терять «родных людей», если эти люди видят в вас только кошелек. Наследство – это не только квартира или деньги. Наследство – это возможность наконец-то начать жить для себя. И я эту возможность не упущу.
А вы бы поделились наследством с наглыми родственниками мужа ради "мира в семье"?