– Мама приедет к нам на праздники. На двенадцать дней.
Роман сказал это за ужином. Буднично, между «передай соль» и «завтра задержусь на работе». Как будто речь о погоде. О прогнозе. О чём-то, на что нельзя повлиять.
Двенадцать дней. Я положила вилку. Выдохнула через нос — привычка, когда нужно не сказать лишнего. Сжала губы. Разжала.
– Когда?
– Тридцатого декабря. Обратный билет — десятого января.
Тридцатого декабря. Десятого января. Двенадцать дней Людмилы Геннадьевны из Оренбурга в нашей двухкомнатной квартире. Её халат на моём крючке. Её голос через две стены. Её кастрюли в моей кухне.
Седьмой год подряд.
Я встала из-за стола. Ушла в спальню. Достала телефон. Открыла поиск. Набрала: «хостел, центр, дешёвый».
Первая строчка. «Хостел "Ночлег". От 800 руб./ночь. Койко-место в общем номере или отдельная комната за 1200».
Восемьсот рублей. Я забронировала отдельную комнату за тысячу двести. Всё-таки не койку. Двенадцать ночей — четырнадцать тысяч четыреста. Подтверждение пришло через минуту.
Скопировала ссылку. Отправила Роману в мессенджер. Подписала: «Вот адрес для твоей мамы. Твоя мама — твой гость, вот и плати».
Через тридцать секунд он вошёл в спальню.
– Ты шутишь?
– Нет.
– Юля, это моя мать!
– Вот именно. Твоя мать. Вот и плати за неё.
Но чтобы понять, почему я дошла до хостела за тысячу двести рублей, — нужно прожить со мной эти семь лет.
Первый раз Людмила Геннадьевна приехала через два месяца после свадьбы. Октябрь две тысячи девятнадцатого. «На недельку, Юленька, соскучилась по Ромочке».
Она приехала с чемоданом и сумкой. В сумке — халат. Бежевый, махровый, с вышитыми розочками на кармане. Через десять минут после приезда она уже стояла в ванной и вешала его. На мой крючок. Мой — у двери, Романа — у зеркала. Она выбрала мой.
Я перевесила свой халат на дверную ручку. Промолчала.
Она заняла гостиную. Единственная комната, кроме спальни, — моя. Там я читала по вечерам, там стоял мой рабочий стол, мои цветы на подоконнике. Я вытащила из шкафа постельное бельё, застелила диван. Подушку — из спальни, одеяло — запасное.
– Юленька, а подушка потвёрже есть? Эта как блин.
Подушек потвёрже не было. Я купила новую в «Ашане» — шестьсот рублей. Из своих.
«Недельку» Людмила Геннадьевна прожила двенадцать дней. Каждый день — одинаковый.
Утро. Она вставала в семь. Громко. Шлёпала тапками на кухню. Включала чайник, который свистел на всю квартиру. Кашляла. Разговаривала с кем-то по телефону — голос через две стены, я слышала каждое слово из спальни.
Завтрак. Я готовила кашу, яичницу, бутерброды. Людмила Геннадьевна смотрела.
– У меня Ромочка другую кашу привык. На молоке. С маслом. И манку, а не овсянку.
Я варила манку. На молоке. С маслом.
Обед. Борщ.
– Юленька, а свёклу ты отдельно не запекала? Я всегда запекаю. Цвет другой.
Я запекала свёклу отдельно.
Ужин. Котлеты.
– Фарш жирноват. Ромочка привык к говяжьему, без свинины.
Говяжий. Без свинины.
Три часа в день вместо обычного часа. Потому что каждое блюдо — с комментарием. Каждый комментарий — переделка.
Роман приходил с работы, ел и уходил «по делам» — к другу Серёге, в гараж, на пробежку. Оставлял меня с матерью. Каждый вечер.
На одиннадцатый день я сказала ему в спальне:
– Роман, может, попросишь маму приезжать на неделю, а не на две?
– Юль, она из Оренбурга едет. Сутки на поезде. Не на три дня же.
– Но двенадцать дней — это много.
– Потерпи. Мама есть мама.
Мама есть мама. Три слова. Ответ на всё.
Свекровь уехала. Я два дня приводила квартиру в порядок. Диван — расправить, постельное — постирать, кухню — отмыть (она жарила рыбу каждый второй день — квартира пахла неделю). Мой крючок в ванной — освободить. Цветы — полить (она отодвинула их от окна, «чтобы сквозняк не дул»).
Через три месяца она приехала снова.
Четыре раза в год. Каждый визит — от десяти до четырнадцати дней. Я подсчитала однажды — на калькуляторе, как на работе. Пятьдесят дней в году. Почти два месяца. С чужой женщиной на моём диване.
На второй год она начала двигать мебель. Буквально. Я пришла с работы — шкаф в прихожей стоял по-другому.
– Юленька, я переставила. Так удобнее, свет падает правильно.
Мой шкаф. В моей прихожей. Который я выбирала три дня, который Роман собирал целую субботу.
Занавески в гостиной. Людмила Геннадьевна сняла мои — голубые, в мелкий цветочек — и повесила свои. Привезла из Оренбурга. Белые, кружевные, с оборкой.
– А прежние куда? – спросила я.
– Я в пакет сложила. Они ж старые уже, Юленька.
Старые. Я их купила четыре месяца назад.
Цветы. Три горшка на подоконнике — фиалка, герань, маленький кактус, подарок от сестры Кати. Людмила Геннадьевна убрала их на холодильник.
– Пыль собирают. А у Ромочки аллергия.
У Романа не было аллергии. Ни на пыль, ни на цветы. За семь лет брака — ни одного чиха.
Но я переставила цветы обратно только после её отъезда. Потому что «мама есть мама».
На третий год она привезла свои кастрюли. Две — чугунную и эмалированную, с цветочками. Поставила в мой шкаф.
– У тебя тонкие, каша пригорает, – сказала она.
Каша не пригорала. Я варила в этих кастрюлях шесть лет. Ни разу.
Но спорить не стала. Роман сказал бы: «Ну мам, ну ладно». И всё.
Каждый визит — плюс двенадцать-пятнадцать тысяч к продуктовой корзине. Людмила Геннадьевна не ела «простое». Буженина, сёмга, красная икра, хороший сыр, фрукты не по сезону. «Ромочке мандаринчики, он с детства любит». Мандарины в марте — двести пятьдесят рублей за кило.
Я платила. Из общего бюджета, но вести его — моя обязанность. Роман деньги на карту переводил, а дальше — моя голова.
Одиннадцать раз за семь лет я говорила с Романом. Одиннадцать разговоров. Каждый — одинаковый.
– Роман, поговори с мамой. Пусть приезжает реже. Или хотя бы короче.
– Юль, она одна. Отец умер. Ей скучно. Потерпи.
– Роман, она переставляет мои вещи, критикует еду, командует в моём доме.
– Она просто помогает. По-своему. Мама есть мама.
Одиннадцать раз. Одна и та же стена. Мама есть мама. Три слова, за которыми он прятался, как за бетонным забором.
На пятый год случилось то, после чего я перестала сдерживаться.
Людмила Геннадьевна приехала в мае. Обычный визит — двенадцать дней. На третий день зашла соседка Таня — вернуть форму для торта, которую я одалживала.
Я предложила чай. Сели на кухне. Людмила Геннадьевна тут же подсела. Халат, тапки, чашка — будто она здесь хозяйка.
Поговорили о погоде. О ценах в магазине. О Танином ремонте. И тут Людмила Геннадьевна сказала:
– Юленька у нас хозяйка так себе, – голос громкий, с улыбкой, будто шутит. – Ромочка мог бы лучше найти, но уж ладно. Свыклась.
Таня замерла с чашкой у губ. Посмотрела на меня. Я стояла в дверях кухни с чайником в руке.
Хозяйка так себе. Мог бы лучше найти. Свыклась.
Чайник был тяжёлый. Полный. Я сжала ручку так, что побелели костяшки.
– Людмила Геннадьевна, – сказала я. Голос ровный, но внутри — звон, как от удара по стеклу. – Если вас не устраивает хозяйка — в городе есть гостиницы.
Тишина. Таня поставила чашку на блюдце. Тихо, осторожно — как бомбу.
– Ты меня из дома сына выгоняешь?! – Людмила Геннадьевна. Голос взлетел на октаву. Очки запотели от возмущения. – Я его мать! Я его родила!
– Это наш с Романом дом. Общий. И я здесь хозяйка. Нормальная хозяйка.
Таня тихо встала. Пробормотала «мне пора» и выскользнула в прихожую. Я слышала, как щёлкнул замок.
Людмила Геннадьевна плакала. Как по кнопке. Слёзы, всхлипы, «я же для вас стараюсь». Ушла в гостиную. Легла на диван. Лицом к стене.
Вечером Роман пришёл с работы. Мать наябедничала, пока я была в душе.
– Зачем ты так при Тане? – спросил он. – Мама расстроилась.
– А что я сказала не так? Она при соседке назвала меня плохой хозяйкой. При чужом человеке.
– Ну мам, ну она не со зла. Она так шутит.
Шутит. Семь лет одна и та же шутка.
Я села на кровать. Закатала рукава обратно — привычка: когда работа закончена, рукава вниз. Но они никогда не были внизу. Потому что работа никогда не заканчивалась.
Одиннадцать разговоров. Одиннадцать «мама есть мама». Ни одного результата.
И я решила: двенадцатого разговора не будет.
Два года я ждала. Не потому что трусила — собирала силы. Или, может, ждала, что изменится само. Не изменилось.
Людмила Геннадьевна приезжала четыре раза в год, как по расписанию. Март, май, сентябрь, Новый год. По десять-четырнадцать дней каждый раз. Халат на моём крючке. Кастрюли в моём шкафу. Занавески — свои. Голос — через стены. Критика — ежедневно.
Я терпела. Выдыхала через нос. Сжимала губы. Закатывала рукава. Варила манку. Запекала свёклу. Покупала мандарины в марте.
Пятьдесят дней в году. Если пересчитать за семь лет — триста пятьдесят. Почти год моей жизни.
И вот — декабрь две тысячи двадцать шестого. Роман за ужином: «Мама приедет на праздники. Двенадцать дней».
Двенадцать. Я прожевала. Проглотила. Выдохнула через нос — последний раз.
Ушла в спальню. Открыла телефон.
«Хостел "Ночлег". Отдельная комната. 1 200 руб./ночь».
Забронировала. Двенадцать ночей — четырнадцать тысяч четыреста рублей.
Скопировала подтверждение. Отправила Роману.
«Вот адрес для Людмилы Геннадьевны. Твоя мама — твой гость. Мама есть мама — вот и плати за маму».
Он вошёл через тридцать секунд. Телефон в руке. Лицо — белое.
– Юля, ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Это хостел!
– Отдельная комната. Тысяча двести в сутки. Чисто, тепло, душ в номере.
– Ты хочешь мою мать отправить в хостел?!
– Я хочу, чтобы моя квартира осталась моей. Семь лет, Роман. Четыре раза в год по две недели. Пятьдесят дней. Она переставляет мою мебель, вешает свои занавески, критикует мою еду, унижает меня при соседях. Ты ни разу — ни разу за семь лет — не встал на мою сторону. Одиннадцать разговоров — и каждый раз «мама есть мама». Вот и пусть мама живёт отдельно.
– Она мне этого не простит!
– А мне? Мне она простит семь лет? Мне она за «хозяйку так себе» простит? За занавески? За кастрюли?
Роман сел на кровать. Тёр лоб. Молчал.
– Юль, ну хотя бы нормальную гостиницу. Не хостел. Что люди скажут?
– Люди скажут то, что ты им расскажешь. Хочешь нормальную гостиницу — плати из своих. Не из семейного бюджета. Из своих. Потому что это — твоя мама. Твоё решение. Твои деньги.
Он поднял голову.
– Ты считаешь деньги с моей матерью?
– Нет, Роман. Я считаю дни. Триста пятьдесят дней за семь лет — с женщиной, которая считает меня недостаточно хорошей для её сына. Хватит.
Он ушёл в ванную. Закрыл дверь. Я слышала, как он набирает номер. Голос глухой, через дверь: «Мам, тут такое дело».
Я сидела на кровати. Диван в гостиной стоял пустой. Без постельного белья, без подушки, без чужого халата на крючке. Впервые за декабрь — я знала, что он останется пустым.
Руки лежали на коленях. Рукава опущены. Не нужно было закатывать.
На кухне тихо. Никто не гремел чайником. Никто не шлёпал тапками. Никто не кашлял через стену.
Тихо.
Прошло полтора месяца.
Людмила Геннадьевна приехала тридцатого декабря. Как планировала. С чемоданом и сумкой. В сумке — халат.
В хостел заселяться отказалась. Позвонила Роману с вокзала, плакала в трубку. Он поехал, забрал её, отвёз в гостиницу «Центральная» — три тысячи за ночь. Из своих. Не из семейного бюджета — я проверила, я же с цифрами работаю.
Пять дней. Не двенадцать — пять. На шестой она собрала чемодан и уехала. Молча. Без скандала, без слёз. Просто уехала.
Халат так и остался в сумке. Она его не достала. Не повесила на мой крючок. Не распаковалась — ни в гостинице, ни у нас. Она была в гостях у Романа — два раза, по три часа. Пила чай. Ела мои пироги. Сидела прямо, руки на коленях. Ни одного комментария про тесто.
С тех пор не звонит мне. Только Роману. Он уходит с телефоном в ванную. Закрывает дверь. Говорит тихо. Я не слушаю.
Мы не ссоримся. Но и не разговариваем об этом. Тема — под запретом. Как мина в коридоре: все знают, что она есть, но ходят вокруг.
Занавески — мои. Кастрюли — мои. Цветы на подоконнике. Крючок в ванной — свободен.
Диван в гостиной стоит пустой. Я иногда ложусь на него вечером. С книгой. Читаю. Как раньше, до свекрови. Тихо, спокойно, никто не шлёпает тапками.
Катя, сестра, позвонила на прошлой неделе.
– Юль, а ты не перегнула с хостелом? Всё-таки пожилая женщина.
Я подумала.
– Может, и перегнула, – сказала я. – Но одиннадцать разговоров не помогли. А хостел — помог.
Перегнула я с хостелом за восемьсот рублей? Или после семи лет и пятидесяти дней в году с чужой женщиной на твоём диване — это ещё мягко?