В квартире пахло ладаном и кутьёй. Сорок дней, как Серёжи не стало. Я сбилась со счёта, сколько раз подавала на стол: сначала горячее, потом компот, потом опять чай. Руки в мыле, фартук мокрый, на ногах разношенные тапки — ещё Серёжа смеялся, говорил, что я их с рынка принесла в девяносто восьмом, а они до сих пор живы. А что, удобные.
В зале шум. Родственники мужа сидели плотно, как селёдки в бочке. Троюродная тётка из Саратова, которую я видела второй раз в жизни, доедала третье пирожное. Дядя Коля, Серёжин брат, разливал водку и громко спорил про политику. Свекровь Тамара Петровна сидела в красном углу, под образами, и платочком промокала сухие глаза.
А в кресле, где Серёжа двадцать лет читал газеты по вечерам, развалился мой сын.
Артём. Тёма.
Он сидел нога на ногу, в руке рюмка, пиджак расстегнут. Рядом притулилась Алиночка — тонкие пальчики сжимают салфетку, губы бантиком, ресницы хлоп-хлоп. Я смотрела на них через приоткрытую кухонную дверь и думала: как же быстро всё меняется. Только вчера я вела его в первый класс, держала за маленькую ладошку, а сегодня у него своя семья, свои привычки, своя, как он говорит, взрослая жизнь.
— Люда, а кисель будет? — крикнула тётка из Саратова.
— Сейчас, минуточку.
Я загремела кастрюлями. Надо было разлить по стаканам, но пальцы не слушались. Устала. Или не устала, а что-то другое. Сердце кололо.
— Мать!
Голос из зала — пьяный, нахальный, перекрывающий общий гул.
— Мать, иди сюда, я сказал!
Я вытерла руки. Поправила фартук. Вздохнула и вышла.
Артём сидел в отцовском кресле. Ноги он закинул на журнальный столик, прямо на край, где ещё теплилась поминальная свеча. Рюмка в его руке ходила ходуном.
— Тёма, убери ноги, — тихо попросила я.
Он не убрал. Посмотрел на меня снизу вверх, скривил губы:
— Чего?
— Свеча. Упадёт.
Алиночка тоненько хихикнула и прикрыла рот ладошкой. Тамара Петровна покосилась на меня поверх очков, ничего не сказала, только поджала губы.
Артём нехотя опустил ноги, но взгляд остался таким же наглым. Он отсалютовал мне рюмкой:
— Сорок дней, мать. Помянули отца. Теперь жить дальше надо. И ты, это… понимать должна.
— Что понимать? — спросила я.
Он поставил рюмку на стол, стукнул донышком. Встал. Навис надо мной — высокий, плечистый, в дорогом пиджаке, который ему Алиночка выбрала.
— То понимать, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Папы нет. Я теперь мужик в доме. Я теперь босс. И за бизнес отвечаю я, и за семью.
Я молчала. В комнате стало тихо. Дядя Коля перестал наливать, тётка из Саратова замерла с пирожным у рта. Алиночка сияла, словно её только что назначили королевой бала.
Артём обвёл рукой зал:
— Здесь все свои, мать, не стесняйся. Я по-честному говорю. Ты мать моя, я тебя уважаю. Но директорская должность — она не бабья. Там мужик нужен, с хваткой. А твоё место… — он усмехнулся, глянул на мои руки, мокрые, красные, — на кухне. И чтоб порядок был. Это ты умеешь.
Кто-то из дальних родственников засмеялся, но быстро смолк под взглядом Тамары Петровны.
Свекровь сидела прямая, как свеча. Она медленно кивнула, словно подтверждая: правильно, сынок, так и надо.
— Тёма, — сказала я негромко. — Может, не сегодня? Отца помянуть надо.
— А я что делаю? — он плеснул себе ещё водки, пролил на скатерть. — Помянули. Не мешай.
Я смотрела на него. Красивый, родной, упрямый подбородок — Серёжин. Только глаза чужие. Или не чужие, а просто я их такими раньше не видела.
— Ты фирму отца не трожь, — сказал он, понизив голос, но все равно достаточно громко. — Я завтра к бухгалтерше твоей заеду, документы посмотрю. И вообще, Светлану эту увольнять надо — она при папе работала, тебе верна. А мне там свои люди нужны. Поняла?
Алиночка наклонилась к нему, что-то прошептала на ухо. Артём отмахнулся:
— Да не денется она никуда. Квартира на папе была, теперь я наследник. Мать до конца дней тут поживёт, если хорошо себя вести будет.
Я снова промолчала. Сняла фартук. Повесила на спинку стула.
— Ты куда? — спросила Тамара Петровна подозрительно.
— Голова разболелась. Пойду прилягу.
— А кисель? — обиженно протянула тётка из Саратова.
Я не ответила.
В спальне я закрыла дверь и села на край кровати. Серёжина подушка всё ещё хранила его запах — или мне казалось. Я смотрела на свои руки. Вены вздулись, суставы припухли. Всю жизнь на них, на эти руки, работала. А сын видит только фартук и тапки.
Из-за двери долетали обрывки разговоров.
— …зря ты при всех, Тёмочка. — Это голос свекрови, вкрадчивый, масляный. — Она же мать, обидеться может.
— Да пусть обижается. Я правду сказал. Или вы не согласны?
— Я согласна, конечно. Только деликатнее надо.
— Мама, а она правда психанула и ушла? — Алиночка, капризно. — Я же говорила, у неё нервы ни к чёрту. Может, ей к доктору?
— Успеется, — отрезал Артём. — Сначала документы оформлю.
Я достала телефон. Контакты пролистала до буквы Б. Бухгалтер Светлана. Мы с ней пятнадцать лет работали, она меня с кредитной кабалы вытаскивала, когда рынок накрылся медным тазом. Я ей доверяла больше, чем себе иногда.
Написала:
«Света, добрый вечер. Извини, что поздно. Найди, пожалуйста, договор дарения от Сергея Петровича. Тот, что три года назад у нотариуса заверяли. И протокол собрания о назначении меня гендиректором. Завтра созвонимся».
Отправила. Положила телефон на колени. Посидела минуту, глядя в стену.
Потом заплакала.
Только это были не слёзы слабости. Это была злость. На себя. На то, что воспитала такого сына, который считает мать прислугой. На то, что двадцать лет молчала, боялась испортить отношения. На то, что даже сейчас, когда Серёжи нет, я не могу крикнуть, не могу швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым.
Но я сделаю по-другому.
Я вытерла лицо ладонью. Встала. Подошла к шифоньеру, открыла ящик с бельём, достала синюю папку, ту самую, которую Серёжа принёс три года назад и сказал: «Люда, спрячь. Это на чёрный день». Я тогда посмеялась: какие чёрные дни, всё налаживается. А он настоял.
Папка была на месте. Я переложила её в свою хозяйственную сумку, ту, с которой на рынок ездила.
Из зала донеслось пение — родственники затянули «Вечную память». Голоса разбивались, фальшивили, но старались.
Я выключила свет в спальне и села в темноте ждать, когда они уйдут.
Утро началось с того, что я открыла глаза и долго не могла понять, где нахожусь. Спальня была залита серым светом, за окном моросило, по стеклу сбегали редкие капли. Серёжина подушка лежала на своём месте, нетронутая. Я провела по ней рукой, одёрнула себя и встала.
Сумка с синей папкой стояла у кровати. Я заглянула внутрь – документы были на месте. Договор дарения, протокол собрания, устав с отметкой налоговой, старая декларация ещё с тех пор, когда я оформляла ИП на рынке. Всё это я переложила в чистый файл и убрала в ящик комода, под бельё. Папку сунула обратно в сумку – нечего светить.
На кухне было холодно. Я включила чайник, посмотрела на вчерашнюю гору посуды. Поминки оставили после себя жирные тарелки, недопитые рюмки, скатерть в пятнах. В раковине плавала пластмассовая вилка. Я взялась за губку, но руки не слушались. Мытьё не успокаивало, как обычно. Тогда я просто выключила воду и села за стол.
Телефон завибрировал.
Светлана. Бухгалтер. Семи утра ещё нет, а она уже на ногах.
– Людмила Сергеевна, вы простите, что так рано, – голос у Светы встревоженный, быстрый. – Я как ваше сообщение увидела, сразу полезла в архив. Вы про дарственную спрашивали. Она у нас в полном порядке, все подписи, регистрация в реестре, нотариус заверял. Я оригинал смотрела?
– У меня, – сказала я. – Серёжа при жизни отдал.
– Ну и правильно. Значит, никаких сомнений. А что случилось? Артём Сергеевич что-то затевает?
Я помолчала. Света знала нас двадцать лет. Она принимала роды у моей кошки, она сидела с моим сыном, когда тот болел ветрянкой, а я не могла закрыть магазин. Ей можно было сказать правду.
– Вчера на поминках, – начала я, и голос дрогнул. – Он сказал, что я теперь на кухне должна сидеть и туалеты мыть, а он босс.
В трубке повисла пауза. Потом Света выдохнула:
– Дурак.
– Мой дурак.
– Ваш, – согласилась она. – Но это не значит, что вы должны ему всё отдать. Людмила Сергеевна, вы только не молчите. Вы имеете право.
– Я знаю, – сказала я. – Просто… не ожидала. Думала, он повзрослел.
– Повзрослел, – жёстко сказала Света. – Только не в ту сторону. Так что мне готовить?
Я перечислила: выписку из ЕГРЮЛ со свежими долями, копию решения о назначении меня генеральным директором, справку об отсутствии задолженностей. Света записывала, я слышала стук клавиш.
– К обеду сделаю, – сказала она. – Вы к нотариусу собираетесь?
– Возможно.
– Тогда держите меня в курсе. И, Людмила Сергеевна… вы не бойтесь. У нас закон на вашей стороне.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Дождь усилился. Где-то в соседнем дворе лаяла собака.
Через полчаса зазвонил домашний телефон. Я узнала номер – свекровь.
Тамара Петровна не тратила время на приветствия.
– Люда, ты мне вчера так и не ответила, – голос у неё был тонкий, с металлическими нотками. – Насчёт квартиры. Когда к нотариусу пойдём?
Я села на табурет. Спокойно, сказала я себе.
– Зачем вам к нотариусу, Тамара Петровна?
– Как зачем? – она даже поперхнулась от возмущения. – Наследство оформлять! Квартира Серёжина, ты в ней проживаешь, но права у тебя только как у пережившей супруги. А сын – прямой наследник первой очереди. И я – наследница, между прочим. Мы с Тёмой должны свои доли получить. Ты не думай, мы тебя не выгоняем, поживёшь пока. Но собственность надо делить по закону.
Она говорила быстро, с напором, как будто зачитывала приговор. Я слушала и смотрела на свои руки. Они лежали на столе неподвижно.
– Тамара Петровна, – сказала я, когда она замолчала, – а вы фирмой Серёжиной интересовались?
– Фирмой? – она насторожилась. – При чём тут фирма?
– При том, что квартира – это ещё не всё. Есть ещё доля в уставном капитале. Вы на неё тоже претендуете?
Пауза. Я слышала, как свекровь задышала чаще.
– Ну, на фирму Тёма имеет право, – сказала она неуверенно. – Серёжа там главный был, значит, сыну переходит. Ты женщина, тебе это ни к чему.
– А если я скажу вам, Тамара Петровна, что у Серёжи там было только тридцать процентов?
– Что значит – только? – в её голосе прорезался визг. – Кому остальные? Ты что, кредитов набрала?
– Остальные – мои. Сорок процентов я внесла ещё до брака, когда у меня своя торговля была. Нотариально заверенные декларации за девяносто седьмой год у меня сохранились. А ещё тридцать процентов Серёжа мне при жизни подарил. Договор дарения. У нотариуса, с регистрацией в реестре. Три года назад.
Тишина в трубке стала совсем плотной. Я представила, как Тамара Петровна сидит в своём кресле, открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на лёд.
– Врёшь, – выдохнула она наконец. – Врёшь, чтобы у сына украсть!
– Я не вру. У меня все документы есть. Можете приехать, посмотреть.
– Да как ты смеешь! – закричала она. – Да я… да мы на тебя в суд подадим! Ты Серёжу обманула, ты его окрутила, заставила бумажки подписать! Он же больной был, он не понимал!
– Серёжа не был больным, – сказала я твёрдо. – Три года назад он был здоров. У него даже давление в норме было. Мы вместе поехали к нотариусу, он сам попросил. Сказал: «Люда, ты этот бизнес создала, ты его и веди».
– Не верю! – она почти кричала. – Ты всё подстроила!
– Хорошо, – сказала я. – Не верьте. Давайте встретимся у нотариуса. Я записываюсь на завтра на одиннадцать. Нотариус Иванова, на Советской, вы её знаете, она ваше завещание заверяла. Приезжайте с Тёмой, я привезу документы. Посмотрим, кто прав.
Она всхлипнула. Не заплакала, а именно всхлипнула – как ребёнок, у которого отняли конфету.
– Ты… ты специально молчала всё это время, – прошептала она. – Ждала, пока Серёжа умрёт, чтобы… чтобы ударить?
Я сжала трубку так, что побелели костяшки.
– Я молчала, потому что не хотела ссоры. Я надеялась, что Тёма сам поймёт. Что он вырастет и перестанет считать меня пустым местом.
– А он и не считает! – она снова перешла на крик. – Он просто… он мужчина, он имеет право! А ты старая, больная, тебе лечиться надо!
– Это вы мне уже говорили, – сказала я устало. – Завтра в одиннадцать. Приходите.
Я положила трубку первой.
Руки дрожали. Я сцепила их в замок, посидела так минуту, другую. Потом встала, налила холодного чая из чайника, выпила залпом. Чай был горький, заварка перестояла.
Я снова набрала Светлану.
– Света, запиши меня к нотариусу на завтра на одиннадцать. Иванова, если получится.
– Уже звоню, – сказала Света. – Людмила Сергеевна, у вас голос странный. Всё в порядке?
– В порядке, – ответила я. – Просто устала.
Я не сказала ей, что у меня внутри всё выморожено. Что я двадцать лет строила этот бизнес, вывозила товар под проливным дождём, торговалась с поставщиками до хрипоты, подписывала договоры, когда у Серёжи был инфаркт, и ни разу не пожаловалась. Я не говорила сыну, сколько ночей не спала, чтобы у него было всё: куртка, телефон, машина, свадьба. Я молчала, потому что думала: однажды он поймёт. Однажды скажет: мама, спасибо.
Вчера он сказал: твоё место – убирать туалет.
Я открыла ящик комода и перечитала договор дарения. Серёжина подпись, моя подпись, печать нотариуса. В графе «даритель» – Сергей Петрович, в графе «одаряемая» – Людмила Сергеевна. Он тогда улыбался и сказал: «Вот теперь всё честно. Ты голова, а я руки».
Руки его больше нет. А голова пока работает.
Я убрала документы обратно и закрыла ящик. За окном дождь кончился, из-за туч выглянуло бледное ноябрьское солнце. В его свете пыль на комоде стала видна особенно отчётливо.
Я взяла тряпку и протёрла комод. Потом подоконник. Потом пошла на кухню и перемыла вчерашнюю посуду. Вода была горячей, пар поднимался к лицу, и это было почти успокоительно.
В половине девятого вечера в дверь позвонили.
Я посмотрела в глазок: на лестничной клетке стоял Артём. Один. Без Алиночки. В руках он держал свёрнутый в трубку лист бумаги.
Я открыла.
– Заходи, – сказала я. – Раздевайся.
Он не разделся. Прошёл в прихожую, остановился у порога, глядя в сторону. Потом протянул мне лист.
– Подпиши.
Я развернула бумагу. Бегло пробежала глазами. Заявление об отказе от наследства в пользу Артёма Сергеевича. И отдельно – обязательство передать долю в уставном капитале ООО «СтройКомплект» тому же лицу.
– Ты читал, что принёс? – спросила я.
– Читал, – буркнул он, не поднимая глаз.
– И кто тебе это напечатал?
– Алиночка нашла юриста, – он дёрнул плечом. – Всё по закону. Ты отказываешься, я получаю. Там адвокат сказал, что если мать добровольно отдаёт, то споров нет.
Я положила лист на тумбочку.
– Тёма, – сказала я. – Ты хоть спросил у этого юриста, сколько у меня долей? И сколько было у папы?
Он наконец поднял глаза. В них было раздражение и что-то ещё – страх? Неуверенность?
– А какая разница? – спросил он с вызовом. – Фирма отца, я наследник. Ты там просто числишься.
– Я там не числюсь. Я там работаю. Двадцать лет.
– Ну работаешь. И работай дальше. Я же не увольняю тебя. Просто директором буду я.
Я посмотрела на него долго. На его дорогой пуховик, на новые ботинки без единой пылинки, на часы, которые он купил в кредит в прошлом году и до сих пор не выплатил. Вспомнила, как он в пять лет просил купить ему конструктор – космический корабль, огромную коробку. Я тогда откладывала три месяца, покупала самые дешёвые макароны, а он даже не заметил.
– Ты не будешь директором, – сказала я тихо.
– Это почему? – он вскинулся.
– Потому что у меня семьдесят процентов. А у тебя будет семь с половиной, когда ты вступишь в наследство.
Он моргнул. Не понял.
– Чего?
– Семь с половиной, – повторила я. – Папа владел тридцатью процентами. Ты, бабушка Тамара и я – наследники первой очереди. Я от своей доли отказываться не собираюсь. Значит, папины тридцать процентов делятся на четверых? Нет, на троих? Давай посчитаем. Я – пережившая супруга, имею обязательную долю. Но даже если по закону: наследников трое – ты, бабушка и я. Делим тридцать на три. Получается по десять процентов. Я свои десять добавлю к своим сорока и тридцати подаренным. Итог: у меня восемьдесят, у тебя десять, у бабушки десять. Только бабушка свои десять, скорее всего, тебе подарит. Тогда у тебя будет двадцать. Но семьдесят – у меня.
Он смотрел на меня, открыв рот. В его глазах было такое выражение, будто я ударила его под дых.
– Ты… ты всё врешь, – выдохнул он. – Не может быть. Папа бы мне сказал.
– Папа думал, что ты вырастешь и сам спросишь, – ответила я. – А ты не спросил. Ты пришёл отнимать.
Он стоял неподвижно. Бумажка в его руке дрожала.
– Я… я позвоню адвокату, – сказал он севшим голосом. – Он сказал, что ты не имеешь права…
– Имею, – перебила я. – Имею полное право. Хочешь судиться – судись. Только адвоката сразу предупреди: закажи выписку из ЕГРЮЛ, она пять минут делается. Там всё написано. И дарственная у нотариуса зарегистрирована, её оспорить почти невозможно. Если только докажешь, что папа был недееспособен. Но он не был.
Артём молчал. Его лицо медленно наливалось краской.
– Значит, ты… всё это время… – он с трудом подбирал слова. – Ты притворялась? Ходила в этих старых кофтах, готовила, убирала – и молчала? Специально?
– Я не притворялась, – сказала я. – Я жила. Готовила, убирала, работала. И молчала, потому что не считала нужным отчитываться. Это мой дом, мой бизнес, моя жизнь. Я ни у кого ничего не отнимала.
– Ты у меня отняла! – выкрикнул он. – Всю жизнь отняла! Должна была мне дать, а ты… ты копила для себя!
Я посмотрела на него. Красивый, злой, чужой. Или не чужой – просто потерянный.
– Я копила не для себя, – ответила я устало. – Я копила для тебя. Но отдавать, когда ты топчешь меня ногами, не буду. Не заслужил.
Он резко развернулся и рванул дверь. Ударил кулаком по косяку – раз, другой.
– Ты ещё пожалеешь! – крикнул он уже с лестницы. – Я всем расскажу, какая ты! Пусть все знают!
Дверь захлопнулась. Я осталась одна в прихожей. На тумбочке лежала забытая им бумажка – заявление об отказе от наследства.
Я взяла лист, аккуратно сложила пополам и убрала в ящик комода, рядом с договором дарения. Потом пошла на кухню и включила чайник.
За окном снова пошёл дождь. Ноябрь в этом году выдался мокрым.
После того разговора прошло три дня.
Артём не звонил. Тамара Петровна тоже молчала. Я не обольщалась — затишье перед бурей. Они не могли так просто отступить. Слишком многое поставлено на карту: бизнес, квартира, власть над тем, что считали своим по праву рождения.
В пятницу утром я приехала в офис.
«СтройКомплект» ютился на втором этаже старого здания на окраине города. Мы купили это помещение десять лет назад, когда дела пошли в гору. Серёжа сам делал ремонт, сам выбирал краску для стен — бледно-зелёную, чтобы глаза не уставали. В приёмной до сих пор висели его часы с маятником, он их на барахолке нашёл, отреставрировал, повесил и сказал: «Вот, теперь как у людей».
Я остановилась в дверях, глядя на эти часы. Они шли. Маятник качался мерно, как будто ничего не случилось. Как будто Серёжа сейчас выйдет из кабинета в своей старой клетчатой рубашке, закатает рукава и скажет: «Люд, там поставщики цены подняли, надо ехать договариваться».
Никто не вышел.
Я вздохнула и прошла в свой кабинет.
Светлана уже ждала. Она сидела за приставным столиком с ноутбуком, рядом лежала пухлая папка с документами. При виде меня она поднялась:
– Людмила Сергеевна, доброе утро. Вы как?
– Нормально, – сказала я. – Что у нас?
Света придвинула папку.
– Я всё подготовила. Выписка из ЕГРЮЛ свежая, вчера заказала, сегодня уже пришла. Дарственная, протокол собрания, ваше заявление о вступлении в наследство на папину долю я тоже набросала, посмотрите. И ещё… – она замялась. – Вчера Артём Сергеевич звонил.
Я подняла голову.
– И что?
– Представился, сказал, что он сын Сергея Петровича, и попросил предоставить ему доступ к финансовой отчётности за последние три года. Ссылался на то, что он наследник и имеет право контролировать деятельность компании.
– А ты что?
– Я сказала, что без письменного распоряжения генерального директора никакой отчётности предоставить не могу. Он начал грубить, пришлось положить трубку.
Я кивнула. Этого следовало ожидать.
– Он ещё позвонит, – сказала я. – И не только тебе.
– Я знаю. – Света помолчала. – Людмила Сергеевна, вы только не думайте, что я… я на вашей стороне. Мы с вами столько лет, я помню, как вы начинали. Я никому ничего не отдам.
– Спасибо, – сказала я. – Верю.
Мы проработали до обеда. Я подписала несколько платёжек, проверила договор с новым поставщиком, ответила на письма. Рутина, которая последние двадцать лет была моей жизнью. Привычные движения, привычные слова. Иногда я ловила себя на том, что жду, когда Серёжа заглянет в дверь и спросит, не пойти ли нам в столовую.
Около двух часов в приёмной зашумели.
Я услышала голос секретарши Оксаны — взволнованный, тонкий:
– Вы не можете просто так войти! Я должна доложить!
И второй голос, мужской, наглый:
– Я к генеральному директору. Я сын основателя, мне не нужно докладывать.
Дверь моего кабинета распахнулась.
На пороге стоял Артём. Пиджак расстегнут, галстук сбился набок, лицо красное — то ли с мороза, то ли от злости. За его спиной маячила Оксана, растерянно хлопая глазами.
– Здравствуй, – сказала я спокойно. – Оксана, идите, я сама разберусь.
Секретарша исчезла, прикрыв дверь. Артём остался стоять посреди кабинета, оглядываясь по сторонам с выражением брезгливого любопытства.
– Скромно у тебя, – сказал он. – Мебель старая, обои дешёвые. Я думал, тут хоть евроремонт.
– На евроремонт денег жалко, – ответила я. – Лучше людям зарплату платить.
Он хмыкнул. Подошёл к окну, повертел в руках Серёжин кактус на подоконнике, поставил на место. Сел на стул для посетителей, закинул ногу на ногу.
– Я не просто так пришёл, – начал он. – Ты в прошлый раз мне про доли рассказала. Я с адвокатом посоветовался.
– И что адвокат?
– Адвокат сказал, что дарственную можно оспорить, если доказать, что папа не отдавал отчёт своим действиям. Или если он подписывал под давлением.
Я смотрела на него. Красивый, уверенный в своей правоте. Чужая усмешка на родных губах.
– И ты сможешь доказать, что папа не отдавал отчёт? – спросила я. – Ты, который с ним каждое воскресенье рыбачить ездил? Который просил у него денег на машину, на свадьбу, на часы эти твои дурацкие? Он тебе давал. Ни разу не отказал. И ты хочешь теперь заявить в суде, что он был невменяемым?
Артём дёрнул щекой.
– Адвокат сказал, что можно провести посмертную экспертизу. Назначить психиатрическое освидетельствование по документам.
– Проводи, – сказала я устало. – Только учти: три года назад Серёжа проходил комиссию для продления водительских прав. Справка от психиатра у него была, и сейчас она в деле. Здоров, годен, противопоказаний нет. Если ты попытаешься очернить отца, суд это увидит.
Он промолчал, глядя в сторону.
– Чего ты хочешь на самом деле, Тёма? – спросила я тихо. – Денег? Бизнеса? Чтобы я при всех признала, что ты главный?
Он резко повернулся.
– Я хочу, чтобы всё было по справедливости! – выкрикнул он. – Это бизнес моего отца! Я его сын, у меня фамилия! А ты… ты вообще кто? Ты вышла замуж и примазалась к чужому делу! Без папы ты никто, ты бы до сих пор на рынке торговала!
Я медленно встала. Подошла к нему вплотную. Он был выше на полголовы, но сейчас почему-то смотрел снизу вверх.
– Слушай меня, – сказала я негромко. – Рынок, на котором я торговала, кормил твоего отца, когда он остался без работы в девяносто восьмом. Кормил тебя, когда ты болел ветрянкой и я сутками сидела у твоей кровати, а утром бежала разгружать фуру, потому что нанимать грузчиков было не на что. Я брала кредиты под тридцать процентов, когда у нас не было денег на арматуру для первого объекта. Я ездила к заказчикам на трамвае, потому что машину продали, а Серёжа не знал об этом полгода. И я ни разу, слышишь, ни разу не сказала ему, как мне тяжело. Потому что я его любила. И бизнес этот строила не для того, чтобы отнять. Я строила, чтобы ты жил лучше, чем мы.
Он молчал. Его губы сжались в тонкую линию.
– А ты, – продолжала я, – ты пришёл делить. Даже не спросил, как я, даже не поинтересовался, нужна ли помощь. Ты просто сел в папино кресло и сказал: убирай туалет. Какое ты имеешь право, Артём? Какое у тебя право меня унижать?
– Я тебя не унижал, – буркнул он, отводя глаза.
– Унижал. И сейчас унижаешь. Но я тебе вот что скажу: можешь подавать в суд, можешь нанимать адвокатов, можешь собирать сплетни по родне. Я не отступлю. Не потому, что жадная. А потому, что этот бизнес – моя жизнь. И я не позволю тебе её сломать.
Он встал. Лицо у него было перекошено – злость, обида, ещё что-то, похожее на детскую беспомощность.
– Ты просто не хочешь мне ничего отдавать, – сказал он глухо. – Всю жизнь не хотела. Папа меня любил, а ты… ты всегда была холодная. Работала, работала, а на меня у тебя времени не было.
У меня перехватило горло.
– Неправда, – сказала я. – Всё неправда. Я работала, чтобы у тебя всё было. Ты просто не помнишь.
– Я помню, – он вдруг повысил голос. – Я помню, как ты на моё день рождение приехала в девять вечера, потому что у тебя там поставки какие-то. Мне двенадцать лет было. Я один сидел, гости разошлись, торт нерезаный. И ты даже не извинилась, ты сказала: «Тёма, не дуйся, я же для тебя стараюсь». А мне не надо было, чтобы ты старалась! Мне надо было, чтобы ты была!
Я смотрела на него и видела того мальчишку, который ждал у окна, прижав нос к стеклу. Я помнила этот день. Я не могла отменить встречу, от неё зависел контракт, без контракта нечем было платить за его же школу. Я думала, он поймёт. Повзрослеет и поймёт.
– Прости, – сказала я. – Прости меня.
Он замер. Не ожидал.
– Я не умела быть правильной матерью, – продолжала я. – Я умела только работать. Я думала, что если дам тебе всё, что недодали мне, ты будешь счастлив. А ты оказался несчастлив по-другому.
Он молчал долго. Смотрел в пол, потом на часы на стене, потом опять в пол.
– Поздно извиняться, – сказал он наконец. – Сейчас уже не важно.
Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.
– Я подам в суд, – сказал он тихо. – У меня тоже есть гордость.
Дверь закрылась.
Я осталась одна в кабинете. За окном смеркалось, ноябрьские сумерки заползали в углы. Серёжин кактус сиротливо торчал на подоконнике, повёрнутый не в ту сторону. Я переставила его правильно и села в своё кресло.
Светлана заглянула через четверть часа:
– Людмила Сергеевна, домой поедете?
– Поеду, – сказала я. – Скоро.
Но ещё долго сидела, глядя на маятник часов. Он качался, и время шло.
Вечером позвонила Тамара Петровна. Голос у неё был другой – не визгливый, а ледяной, официальный.
– Людмила, я звоню предупредить. Мы с Тёмой наняли адвоката. Будем оспаривать дарственную и требовать раздела имущества. Кроме того, я подам заявление в опеку. Мой сын при жизни жаловался мне на твоё странное поведение. У тебя явные проблемы с памятью и психикой. Я считаю, что ты не можешь управлять бизнесом и нуждаешься в попечении.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел.
– Тамара Петровна, – сказала я, – вы же понимаете, что это ложь?
– Это моё мнение, – отрезала она. – А уж суд разберётся.
– У меня есть справка от психиатра. Я прохожу комиссию каждый год для продления лицензии.
– Справку можно купить. Суд это учтёт.
Я вздохнула.
– Делайте, что считаете нужным. Я готова.
Она бросила трубку.
Я сидела в темноте на кухне, смотрела на огонёк газовой конфорки – чайник давно вскипел, а я всё забывала его выключить. Потом взяла телефон и набрала номер Светланы.
– Света, найди, пожалуйста, контакты хорошего адвоката. По семейным спорам. И корпоративным.
– Нашла, – сказала Света немедленно. – У меня уже есть, я вчера на всякий случай навела справки. Хороший специалист, женщины по наследству часто к ней ходят.
– Спасибо, – сказала я. – Завтра позвоню.
Я отключила телефон и пошла в спальню. Синяя папка лежала на месте. Я достала договор дарения, перечитала его ещё раз. Серёжина подпись, размашистая, с завитком. Раньше я думала, что этот документ – просто страховка. Теперь понимала: это был его последний подарок. И я не имела права его потерять.
На следующий день, ближе к вечеру, в дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стояла Алиночка.
Она была одна, без Артёма. Одета скромнее обычного – пуховик без меха, джинсы, волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами тёмные круги, губы плотно сжаты.
– Здравствуйте, Людмила Сергеевна, – сказала она тихо. – Можно войти?
Я посторонилась.
Она вошла, остановилась в прихожей, не решаясь пройти дальше. Переминалась с ноги на ногу, теребила ремешок сумки.
– Я на минуту, – сказала она. – Вы не думайте, Тёма не знает, что я к вам поехала.
– Зачем пришла? – спросила я без враждебности, просто устало.
Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.
– Я беременна, – сказала она. – Шестнадцать недель. Мы никому не говорили, хотели после Нового года объявить. А теперь… я не знаю, что делать.
Я молчала. Она всхлипнула, вытерла щёку ладонью.
– Тёма с ума сходит. Он ночами не спит, всё про вас говорит, про фирму, про квартиру. Он… он не злой, Людмила Сергеевна. Он просто… он думал, что всё уже его, а оказалось, что ничего. И он не знает, как теперь жить.
– А ты? – спросила я. – Ты как думаешь?
Она замялась.
– Я… я не знаю. Мне родители говорили: выходи за Артёма, у него бизнес, квартира, он наследник. А теперь вы говорите, что ничего этого нет. Я не за деньгами шла, честно. Но я же ребёнка рожать собралась. А на что мы жить будем?
Я смотрела на неё. Молоденькая, глупенькая, напуганная. Чужая девочка, которую мой сын привёл в дом и обещал ей золотые горы.
– Садись, – сказала я. – Чай будешь?
Она кивнула, удивлённая.
Мы сидели на кухне. Я налила чай, поставила перед ней вазочку с печеньем, которое оставалось ещё с поминок. Алиночка взяла одно печенье, покрошила в руках, положила обратно.
– Вы Тёму простите? – спросила она тихо.
– А он прощения просил? – спросила я.
Она покачала головой.
– Он не умеет. Он думает, если попросит – значит, слабый.
– Взрослый уже, а не умеет, – сказала я. – Научится.
– А вы… вы нам квартиру оставите?
Я посмотрела на неё долго.
– Алиночка, – сказала я. – У меня, кроме этой квартиры и бизнеса, ничего нет. Я двадцать лет пахала. Ты хочешь, чтобы я сейчас всё отдала, потому что ты беременна?
Она покраснела, опустила голову.
– Нет, – прошептала она. – Наверное, нет.
– Я не собираюсь вас на улицу выгонять, – сказала я. – И Тёму из наследства исключать не собираюсь. Когда меня не станет, всё ему достанется. Но сейчас – нет. Сейчас он должен сам что-то сделать. Хотя бы работу найти.
– Он не найдёт, – горько сказала Алиночка. – Он считает, что работа не для него. Он же босс.
– Значит, не босс, – сказала я. – Значит, придётся учиться заново.
Она ушла через полчаса. В дверях обернулась, хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула и выскользнула в подъезд.
Я закрыла дверь и долго стояла, прижавшись лбом к холодному косяку.
Ноябрь за окном темнел, и впереди была длинная ночь.
Прошло три месяца.
Декабрь выдался снежным. Сугробы под окнами выросли до подоконников, дворники лениво отбрасывали лопатами серую кашу. Я сидела на кухне, смотрела, как за окном кружатся редкие снежинки, и грела ладони о горячую кружку. Чай остывал, я его не пила.
Судебное заседание назначили на пятнадцатое января. Артём подал иск об оспаривании дарственной и признании моего права на долю в бизнесе недействительным. Адвокат, которого я наняла по совету Светланы, внимательно изучил документы и сказал коротко:
– Шансов у них почти нет. Дарственная оформлена правильно, нотариус подтвердит дееспособность дарителя. Единственное, что они могут сделать – затянуть процесс. Будьте готовы, что это надолго.
Я была готова. Куда хуже было другое: Тамара Петровна всё-таки подала заявление в опеку. Ко мне приходила участковая, молодая девушка с усталыми глазами, долго заполняла какие-то бумаги, задавала вопросы: как часто я выхожу на улицу, кто покупает продукты, не теряю ли ключи, не забываю ли выключить газ. Я отвечала спокойно, показывала справку от психиатра, банковские выписки, документы на квартиру. Она кивала, записывала и ушла, сказав, что поводов для беспокойства не видит.
Но осадок остался. Соседи косились. Тётка из пятьдесят второй квартиры, с которой мы здоровались двадцать лет, теперь при встрече отводила глаза. Я перестала выходить на лавочку.
Алиночка звонила редко. Раз в неделю, иногда реже. Голос у неё был тихий, виноватый. Она переехала к родителям, сказала, что Тёма сам так решил. Живот уже заметный, восьмой месяц пошёл. Я спросила, нужна ли помощь. Она помолчала и ответила:
– Не знаю, Людмила Сергеевна. Мы как-то сами.
Я не настаивала.
Артём не звонил вообще.
В офисе всё шло своим чередом. Светлана исправно готовила отчёты, поставщики не подводили, новые договоры заключались. Я приходила к девяти, уходила в восемь. Иногда задерживалась допоздна, сидела в пустом кабинете, слушала, как маятник часов отмеряет минуту за минутой. Серёжа говорил: когда часы остановятся, наступит конец света. Я подходила и подводила гири, чтобы не останавливались.
Двадцать пятого декабря, под самый Новый год, в приёмной снова появился Артём.
Оксана не стала докладывать. Просто постучала и приоткрыла дверь:
– Людмила Сергеевна, к вам Артём Сергеевич.
Я подняла голову от бумаг.
– Пусть войдёт.
Он вошёл. Я едва узнала его. Не было ни дорогого пиджака, ни модных ботинок. На нём была старая куртка, которую я купила ему года три назад – он тогда говорил, что это уже немодно, и повесил в шкаф. Сейчас она была на нём, чуть тесноватая, с потёртыми рукавами. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Щёки небритые, волосы взлохмачены.
Он остановился у порога, не решаясь пройти дальше. Смотрел в пол.
– Здравствуй, – сказала я.
– Здравствуй, – ответил он хрипло.
Повисла пауза. Я ждала. Он переминался с ноги на ногу, теребил молнию на куртке.
– Можно сесть? – спросил он наконец.
Я кивнула на стул.
Он сел. Опустил плечи, ссутулился. Стал похож на мальчишку, которого вызывают к доске, а он не выучил урок.
– Я отозвал иск, – сказал он тихо.
Я не ответила. Смотрела на него.
– Вчера был у нотариуса с адвокатом. Посмотрели документы ещё раз. Адвокат сказал, что у нас нет перспектив. Дарственная составлена грамотно, папа был здоров, экспертиза это подтвердит. Мы только деньги потратим и время.
Он помолчал. Сглотнул.
– Я не буду судиться.
– Почему? – спросила я.
Он поднял глаза. В них стояла такая усталость, какой я никогда раньше не видела.
– Потому что ты права, – сказал он. – Во всём права. А я… я просто хотел доказать, что я что-то значу. Думал, если заберу бизнес, сразу стану взрослым. А оказалось, что взрослым становятся не от того, что отнял, а от того, что понял.
Я молчала. Часы на стене мерно тикали.
– Алиночка ушла к родителям, – продолжил он. – Говорит, что не уверена во мне. Что я не могу обеспечить семью. Что обещал одно, а получилось другое. Я её не виню. Я и правда ничего не могу.
Он замолчал, опустив голову. Я смотрела на его макушку, на вихор, который торчал так же, как в детстве, когда он приходил из школы и кидал портфель в угол.
– Работу искал? – спросила я.
Он усмехнулся горько.
– Искал. Везде спрашивают: опыт есть? А опыта нет. Я же думал, что у меня свой бизнес будет, зачем мне чужой. А теперь… берут только курьером или грузчиком. Алиночка говорит, что ей стыдно: жена бизнесмена, а муж коробки таскает.
– А тебе самому стыдно? – спросила я.
Он подумал.
– Стыдно было. Сейчас уже нет. Я два месяца курьером отработал. В одной фирме, потом в другой. Уволили.
– За что?
– Поссорился с начальником, – он дёрнул плечом. – Сказал ему, что он ничего не понимает в логистике. А он говорит: ты тут неделю, а уже умничаешь. Иди, умник, на биржу.
Я вздохнула.
– Тёма. Ты когда-нибудь пробовал просто делать, что говорят, и не спорить?
Он поднял на меня глаза.
– Пробовал. Не получается. Всё время кажется, что я лучше знаю.
– Значит, не пробовал, – сказала я. – Знать и делать – разные вещи.
Он промолчал. Потом вдруг спросил:
– Мам, ты меня простишь?
Я долго смотрела на него. На этого взрослого мужчину, который сидел передо мной, ссутулившись, и ждал приговора.
– А ты сам себя простил? – спросила я.
Он покачал головой.
– Тогда рано, – сказала я. – Прощение – оно не от меня зависит. Ты сначала докажи себе, что ты не тот, кто кричал на мать на поминках.
Он кивнул. Не обиделся. Просто кивнул.
– Я понял, – сказал он тихо.
Мы сидели молча. За окном смеркалось. Светлана давно ушла, в коридоре было пусто и тихо. Я встала, подошла к окну, поправила Серёжин кактус.
– В отделе продаж есть вакансия, – сказала я, не оборачиваясь. – Менеджер по работе с клиентами. Оклад небольшой, плюс проценты. Начальник отдела – Ирина Николаевна, она строгая, спуску не даст. Будешь опаздывать – вычтет из зарплаты. Будешь хамить – уволит. Я вмешиваться не стану.
Сзади послышался шорох. Артём встал.
– Ты… ты серьёзно?
Я обернулась.
– Совершенно серьёзно. Только учти: принимает на работу Ирина, не я. Будешь проходить собеседование на общих основаниях. Покажешь себя – возьмут. Нет – ищи дальше.
Он смотрел на меня. В глазах – надежда, страх, неверие.
– А папина фирма? – спросил он. – Там же все знают, кто я…
– Вот именно, – сказала я. – Все знают, кто ты. И все знают, что ты наговорил на поминках. Оксана слышала, дядя Коля слышал, Светлана в курсе. Теперь тебе придётся доказывать делом, что ты не тот, кем показался. Справишься?
Он выдохнул.
– Справлюсь.
– Посмотрим, – сказала я. – Завтра в десять у Ирины Николаевны. Не опаздывай.
Он кивнул и пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся.
– Мам, – сказал он. – Я… спасибо.
– Иди уже, – ответила я.
Дверь закрылась.
Я осталась одна в кабинете. Часы всё так же мерно тикали, маятник качался. Я подошла, поправила гири. Потом села в своё кресло и закрыла глаза.
Через две недели Артём вышел на работу.
Ирина Николаевна взяла его с испытательным сроком три месяца. В первый день он надел единственный приличный костюм, который у него остался, и пришёл за полчаса до начала. Оксана в приёмной сделала вид, что очень занята бумагами, но я видела, как она украдкой разглядывает его. Он поздоровался, повесил куртку в шкаф и сел за свободный стол.
К обеду я заглянула в отдел. Артём сидел над каталогом продукции, что-то выписывал в блокнот. Ирина Николаевна стояла рядом, показывала на экране монитора, как заполнять заявки. Он слушал, не перебивал, кивал.
Я тихо закрыла дверь и пошла к себе.
В конце января родился внук.
Алиночка позвонила сама, голос у неё был счастливый и запыхавшийся:
– Людмила Сергеевна, у нас мальчик! Три восемьсот, пятьдесят два сантиметра! Назвали Серёжей, в честь дедушки.
Я стояла посреди кухни и плакала. В трубку сказала:
– Молодец. Поздравляю.
– Приедете посмотреть? – робко спросила она.
– Приеду, – ответила я. – Завтра.
На следующий день я купила самый дорогой конверт на выписку, набор погремушек и три пары ползунков. В роддом приехала к двум часам. Артём уже был там, стоял у входа с огромным букетом для Алиночки и воздушным шариком в виде аиста. Увидел меня, смутился, но не отвернулся.
– Здравствуй, мам, – сказал он.
– Здравствуй, – ответила я.
Мы стояли рядом и ждали, когда вынесут ребёнка.
Вечером того же дня я поехала на кладбище.
Серёжина могила была заметена снегом. Я расчистила скамейку, поставила на столбик маленькую плошку с кутьёй, зажгла свечу. Ветер пытался задуть её, я прикрывала ладонью.
– У тебя внук, Серёжа, – сказала я вслух. – Назвали в твою честь. Тёма работает, Алиночка приходит в себя. Я пока держусь.
Свеча горела ровно, несмотря на ветер.
– Ты знаешь, – продолжала я, – он хороший. Просто мы с тобой не научили его самому главному. Думали, что если дадим всё, он сам догадается, как жить. А он не догадался. Теперь учится заново. Поздно, конечно, но лучше поздно, чем никогда.
Я помолчала, глядя на снег, падающий на крест.
– Я его не простила, – сказала я. – Не могу пока. Может, потом. Когда увижу, что он правда изменился. Ты не сердись.
Ветер стих. Свеча догорала, и я загасила огарок, чтобы не оставлять огонь без присмотра.
Домой я вернулась затемно. В прихожей горел свет – я не помнила, включала ли его утром. Разделась, прошла на кухню. На столе лежала записка, прижатая солонкой.
Я узнала Артёмов почерк – корявый, с наклоном влево, учительница в начальной школе всё ругала его за это.
«Мам, мы с Алиной и Серёжей выписываемся в пятницу. Если захочешь, приходи к нам в гости. Я сварил борщ, правда, Алина сказала, что пересолил. Но вообще съедобно.
Тёма».
Я перечитала записку три раза. Потом сложила её пополам и убрала в ящик, туда же, где лежали договор дарения и синяя папка.
Борщ я решила попробовать в пятницу.
А часы на стене всё шли. Маятник качался, гири опускались. Я подвела их и подумала: надо будет Тёме показать, как это делать. Серёжа учил его когда-то, но он, наверное, забыл.
Ничего. Напомню.