Первую кучку я нашёл в понедельник. Вышел на работу в семь тридцать, открыл дверь — и чуть не наступил. Прямо на коврике. Серый коврик с ровными краями, который я купил неделю назад. Девятьсот рублей.
Я замер с ключами в руке. Посмотрел вниз. Потом — по коридору. Пусто. Тихо. Только гул лифта за стеной.
Убрал. Пакетом, салфетками, потом — мокрой тряпкой. Коврик промыл под душем. Повесил сушиться. Опоздал на планёрку на двенадцать минут. Начальник посмотрел выразительно, я сказал «пробки». Не стал объяснять настоящую причину.
Подумал — случайность. Чья-то собака. Может, с другого этажа выбежала. Бывает.
Через два дня — снова. Ровно перед ковриком. Как по лекалу.
Через два дня после этого — ещё раз. Три за неделю. Не случайность. Система.
Я живу на пятом этаже, квартира двадцать четыре. Справа — двадцать пятая, Виталий и Оксана. У них — французский бульдог Зевс. Упитанный, с приплюснутой мордой и выражением вечного недовольства. Виталий завёл его три года назад, когда мы оба заехали в дом. Зевс тогда был щенком, таскал поводок по коридору и тявкал на лифт.
Теперь Зевсу четыре. Он перестал тявкать на лифт. Зато начал гадить перед моей дверью.
Я поймал момент через неделю. Вышел за хлебом вечером — и увидел. Виталий стоял у лифта в шлёпанцах на босу ногу, с телефоном в руке. Зевс на кожаном поводке — дорогом, с металлической фурнитурой — сидел у моей двери. Лифт ехал с первого этажа, на табло мигала цифра «два».
Зевс присел.
– Виталий, — сказал я.
Он поднял голову от телефона. Посмотрел на Зевса. Потом на меня.
– А, привет. Мы лифт ждём. Он не терпит до улицы.
Зевс закончил. Встал. Виталий дёрнул поводок.
– Пошли, Зевсёныш.
– Виталий, — повторил я. — Убери.
Он посмотрел вниз. Потом на меня. Улыбнулся — такой улыбкой, которая говорит: «Ну ты же нормальный мужик, зачем из-за ерунды».
– Да ладно, это же собака. Не специально. Я потом протру.
Он не протёр. Ни в тот вечер, ни на следующее утро. Я вышел в семь тридцать — кучка на месте. Мой коврик. Мой порог. Мой запах в коридоре.
Убрал. Снова пакет, салфетки, тряпка.
Вечером позвонил в дверь двадцать пятой.
– Виталий, давай так. Я понимаю — собака. Но убирай за ней. Или выводи через чёрный ход, там ближе к выходу.
Виталий стоял в дверном проёме, в той же шлёпанце, с кружкой чая.
– Ром– Лёш, ну ты чего, серьёзно? Из-за собачьих дел? Он маленький, ему не объяснишь. Я буду стараться.
– Старайся. Но следующий раз — убираешь ты.
Он кивнул. Закрыл дверь.
На следующее утро — снова. Ровно перед ковриком.
За полгода я насчитал примерно восемьдесят случаев. Три-четыре раза в неделю. Иногда — каждый день. Иногда — два дня перерыв, и я думал: может, всё, научился, начал выводить нормально. Потом выходил утром — и снова.
Я разговаривал с Виталием шесть раз за эти полгода. Каждый разговор шёл по одному сценарию. Я говорил: «Убирай». Он отвечал: «Извини, бро, он не успевает до улицы». Я говорил: «Выводи раньше». Он отвечал: «Я и так рано встаю». Я говорил: «Тогда через чёрный ход». Он отвечал: «Там ступеньки, ему тяжело спускаться, у него лапы короткие».
Лапы короткие. У французского бульдога. Который прекрасно бегает по квартире — я слышал через стену цокот когтей по ламинату каждый вечер.
Один раз Оксана вышла. Увидела кучку, покраснела, достала пакет, убрала.
– Лёш, извини. Я ему сто раз говорила.
– Спасибо, Оксана.
Она ушла. Больше не выходила. Виталий продолжал.
Коврик я сменил дважды за полгода. Первый — тот самый серый, девятьсот рублей. Промывал его четыре раза, потом — всё, запах въелся в резиновую подложку. Выбросил. Купил второй — коричневый, подороже, за тысячу сто. Продержался два месяца. Третий не покупал три недели — положил тряпку. Потом сдался, купил дешёвый, за семьсот.
Запах в коридоре стоял постоянный. Не сильный — приглушённый, кисловатый, въевшийся в бетон. Я мыл пол перед дверью хлоркой раз в неделю. Помогало на день.
Соседка из двадцать третьей квартиры — Тамара, пожилая, с палочкой — остановила меня в лифте.
– Лёша, ваш коридор воняет. Вы бы за собой следили.
– Тамара Ивановна, это не моя собака. Это из двадцать пятой.
– Ну не знаю. Пахнет от вашей двери.
Она вышла на третьем. Я стоял в лифте и смотрел на своё отражение в зеркальной стенке. Тридцать шесть лет. Логист. Серьёзный, аккуратный, каждый день протираю обувь перед дверью — три раза каждую подошву. И соседка думает, что воняю я.
Я написал заявление в управляющую компанию. Описал ситуацию: сосед из квартиры 25 систематически выгуливает собаку в общем коридоре, не убирает за ней, создаёт антисанитарные условия. Приложил фотографии — шесть штук, с датами.
УК ответила через две недели. Письмо, одна страница: «Уважаемый Алексей Дмитриевич, конфликты между жильцами решаются в порядке гражданского судопроизводства. Управляющая компания не уполномочена вмешиваться в личные отношения собственников. Рекомендуем обратиться к участковому».
Я показал ответ Виталию. Встретил его у мусоропровода.
– Вот, — протянул листок. — УК пишет — решайте сами. Давай решим. Убирай за собакой.
Виталий прочитал. Усмехнулся.
– Вот видишь, даже УК говорит — не их дело. Расслабься, Лёх. Собака — не преступник.
Он достал из кармана визитку. Белый картон, тиснёные буквы.
– На, держи. Если что — звони. Мы же соседи, решим по-человечески.
Визитка: «Виталий Сергеевич Козлов. Руководитель отдела продаж. ООО «МебельПро». Адрес: Промышленная, 14, офис 302».
Я взял визитку. Положил в карман. Пришёл домой, бросил на полку в прихожей, рядом с ключами.
На следующее утро — снова кучка. На коврике. Четвёртый коврик за год. Девятьсот рублей.
Я присел на корточки. Посмотрел. Маленькая, аккуратная, как будто Зевс старался. Прямо по центру коврика.
Что-то щёлкнуло. Не в замке — внутри. Тот момент, когда терпение не заканчивается криком или скандалом, а переключается на другое. На план.
Я заказал камеру.
Камера стоила три тысячи двести. Маленькая, чёрная, с магнитным креплением и датчиком движения. Я прикрепил её над дверью, в углу, где стена стыкуется с потолком. Провод — под плинтусом, в квартиру, к компьютеру. Угол обзора — весь пятачок перед моей дверью, кусок коридора и край двери двадцать пятой квартиры.
Первая запись — вторник, шесть сорок три утра. Виталий выходит из двадцать пятой. Шлёпанцы, спортивные штаны, Зевс на поводке. Подходит к лифту, нажимает кнопку. Лифт на первом этаже — табло мигает. Зевс тянет поводок в сторону моей двери. Виталий не сопротивляется — смотрит в телефон, листает что-то, палец скользит по экрану. Зевс подходит к моему коврику. Нюхает. Садится. Делает дело.
Лифт приехал. Звонок.
Виталий дёрнул поводок:
– Пошли, Зевсёныш.
Ушли. Кучка осталась. Виталий ни разу не посмотрел вниз. Ни разу не наклонился. Ни разу не достал пакет.
За неделю — четыре записи. Каждая — один сценарий. Виталий, шлёпанцы, телефон. Зевс, коврик, дело. Поводок, лифт, ушли.
Четыре раза из четырёх — Виталий не убрал.
Я скачал записи на флешку. Показал Виталию. Подкараулил его вечером у лифта — специально, с ноутбуком в руках.
– Виталий, смотри.
Он посмотрел. Брови поползли вверх.
– Ты камеру поставил? Серьёзно?
– Серьёзно. Четыре записи за неделю. На каждой — твоя собака гадит у моей двери. И ты не убираешь.
– Ты шпионишь за мной?
– Я снимаю свою дверь. Имею право. Статья сто пятьдесят два не нарушена — камера в общедомовом коридоре, направлена на мою собственность.
Виталий отодвинул ноутбук.
– Ладно. Буду убирать.
Не убрал.
Среда — запись. Четверг — запись. Пятница — пусто. Суббота — запись. Воскресенье — две записи, утро и вечер. За Зевсом начала гулять Оксана — она убирала. Но Виталий выводил чаще. И не убирал.
Я показал ему второй раз. Он отмахнулся:
– Лёш, ну хватит. Я же сказал — буду. Камеру свою убери, это стрёмно.
Не убрал. Камера работала. Записи копились. Я складывал скриншоты в папку на рабочем столе. «Зевс». Даты, время, кадры.
И я начал собирать.
Каждое утро — пакетик. Обычный, полиэтиленовый, для завтраков. Собирал аккуратно, завязывал, приклеивал стикер: дата, время (с камеры). Складывал в ведро с крышкой, которое поставил на балконе. Плотное, с защёлкой.
Зачем — я тогда не знал. Или знал, но не признавался себе.
За неделю — семь пакетиков. Семь стикеров. Семь кадров с камеры.
Я сидел на кухне вечером, пил чай и смотрел на полку в прихожей. Ключи. Монеты. Визитка.
«Виталий Сергеевич Козлов. Руководитель отдела продаж. ООО «МебельПро». Промышленная, 14, офис 302».
Семь пакетиков. Коробка из-под Nike — от кроссовок, которые мне привезли на прошлой неделе. Коробка крепкая, плотная, с крышкой.
Четыреста раз. Два с половиной года. Пять испорченных ковриков. Двенадцать разговоров. Ноль результата.
Я допил чай. Открыл маркетплейс. Набрал: «курьерская доставка по городу, день в день».
Коробку я собирал утром, перед работой. Руки — в перчатках, окно — открыто. Семь пакетиков, каждый подписан. Стикеры ровные, аккуратные — дата, время, всё как в накладной. Я же логист. Порядок в документации — моя профессия.
Сверху — прозрачный файл с распечатками. Семь скриншотов с камеры: Виталий, шлёпанцы, телефон, Зевс у моей двери. На каждом — дата и время в углу кадра. Под скриншотами — таблица. «Инциденты за период: 2023–2026. Общее количество: ~400. Подтверждено видео: 23 (за последний месяц). Реакция хозяина: 0 (ноль) уборок за весь период наблюдения».
И записка. Я писал её от руки, печатными буквами, на листе А4:
«Виталий, возвращаю то, что принадлежит тебе. За два с половиной года твоя собака оставила под моей дверью примерно четыреста «подарков». Вот семь последних — с видеодоказательствами. Двенадцать раз я просил тебя убирать. Ноль раз ты убрал. Считай это официальной претензией. Если не прекратится — следующая посылка поедет в Роспотребнадзор. С уважением, сосед из 24-й».
Закрыл коробку. Заклеил скотчем. Взял маркер. Написал на крышке крупно: «СРОЧНЫЕ ДОКУМЕНТЫ. ЛИЧНО В РУКИ».
Адрес — с визитки. Промышленная, 14, офис 302. ООО «МебельПро». Козлов В. С.
Заказал курьера через приложение. Четыреста пятьдесят рублей. Доставка — день в день, до обеда. Время вручения — ориентировочно двенадцать.
Курьер приехал в девять. Молодой парень в жёлтой куртке. Взял коробку, понюхал воздух — или мне показалось — сказал «хорошего дня» и уехал.
Я поехал на работу. Сел за компьютер. Открыл трекинг: «Посылка принята. В пути».
В одиннадцать сорок семь — статус: «Доставлено. Получатель: Козлов В. С. Подпись получена».
Подпись получена.
Я откинулся в кресле. Посмотрел в потолок. Рядом коллега Паша стучал по клавиатуре. За окном — серый день, парковка, машины. Обычный вторник.
Телефон зазвонил в двенадцать четырнадцать. Виталий.
Я не взял. Перезвонил — снова не взял. Потом — сообщение. Восемь слов: «Ты конченый. Я подам на тебя в суд».
Я ответил: «За что? За возврат твоей собственности?»
Тишина. Двадцать минут. Потом — ещё сообщение: «Я открыл это при коллегах. При КОЛЛЕГАХ, Лёша. Ты понимаешь, что ты сделал?»
Я ответил: «Понимаю. Четыреста раз я открывал свою дверь и видел то же самое. Без коллег. Без свидетелей. Один».
Он не ответил.
Вечером я пришёл домой. Коридор пятого этажа. Мой коврик — пятый по счёту, коричневый, за девятьсот. Чистый. Перед дверью — чисто. Никакого запаха.
Я протёр подошвы — три раза каждую, привычка. Зашёл в квартиру. Закрыл дверь. Сел на кухне.
Тишина. Ни стука когтей за стеной. Ни цокота по ламинату. Ни «Пошли, Зевсёныш».
Может, вывел через чёрный ход. Может, Оксана повела. Может, просто ещё не время.
Я заварил чай. Сидел и смотрел в окно. Двор, детская площадка, фонарь. Не было ни триумфа, ни злорадства. Только — пустота. И чистый коврик.
На следующее утро я вышел в семь тридцать. Открыл дверь. Посмотрел вниз.
Чисто.
Посмотрел на следующее утро. Чисто. И на следующее. И через неделю.
Виталий выводил Зевса на улице. Я видел из окна — каждое утро, каждый вечер. По лестнице, мимо моего этажа, вниз. Зевс семенил на коротких лапах, поводок натянут, Виталий — в куртке и ботинках. Не в шлёпанцах.
Оксана при встрече у почтовых ящиков отвернулась. Я сказал «здрасьте». Она не ответила.
Прошло два месяца. Под дверью — чисто. Коврик — шестой по счёту, я купил новый, серый, с ровными краями — лежит уже два месяца. Целый. Без пятен. Без запаха.
Виталий со мной не здоровается. Если сталкиваемся у лифта — он смотрит в телефон. Не поднимает головы. Не кивает. Как будто меня нет.
Оксана тоже. Один раз мы ехали в лифте вдвоём — она стояла лицом к дверям и двенадцать этажей вниз не произнесла ни звука. Зевс сидел у её ног и смотрел на меня снизу вверх. Без выражения.
В домовом чате — анонимное сообщение, неделю назад: «В нашем подъезде живёт психопат, который собирает собачье дерьмо и рассылает курьерами. Что у человека в голове?» Три смеющихся смайлика. Два «это перебор». Один — «а мне нравится, креативно». Тамара Ивановна с третьего этажа написала: «А кто это?» Никто не ответил.
Виталий грозился подать в суд за «порчу деловой репутации». Не подал. Через неделю после посылки мы столкнулись на парковке. Он шёл к машине, я — к своей. Остановился. Посмотрел на меня — первый раз за две недели. Глаза — холодные, сощуренные.
– Ты понимаешь, что мой начальник это видел? — сказал он тихо. — Что секретарь открыла при всех? Что весь отдел потом ржал?
– Понимаю, — ответил я. — А ты понимаешь, что моя соседка два года думала, что это я гажу в коридоре?
Он не ответил. Сел в машину. Уехал.
Камеру я не снял. Висит над дверью. Записывает. Каждое утро — пустой коридор, чистый пол, мой коврик. Серый, с ровными краями. Я протираю подошвы перед дверью — три раза каждую. Привычка.
Визитку Виталия я выбросил. Коробка из-под Nike — тоже в мусорке.
А ведро с крышкой на балконе — пустое. Чистое. Стоит. На всякий случай.
Перегнул я с посылкой? Или когда четыреста раз убираешь за чужой собакой — имеешь право на креатив?