Дорога была долгой. Пятьсот километров электричками, потом на автобусе, отец всё молчал, смотрел в окно, мать места себе не находила, теребила платок, переживала, что Катенька не берёт трубку со вчерашнего дня.
– Может, на смене, – сказала она мужу. – У них в аптеке знаешь как? Народу тьма, не до телефона.
Отец ничего не ответил. Он просто вёз сумку с картошкой, салом и банкой варенья, потому что Катя любит смородиновое, а в городе оно не такое.
Домофон пискнул. Мать набрала код, который помнила наизусть, они вошли в подъезд, поднялись на четвёртый этаж. Лифт не работал третью неделю, Катя писала об этом в вотсапе, жаловалась, что Сергей забивает на всё, мог бы и сам посмотреть, он же руками умеет, если захочет.
Дверь открыли не сразу. Сначала долгая тишина, потом звук шагов, лязг замка, и на пороге возник Сергей. В мятых спортивных штанах, футболка с пятном у ворота, волосы взлохмачены, глаза красные – то ли не выспался, то ли вчера перебрал.
Он не удивился. Даже бровью не повёл. Просто посторонился, пропуская, и бросил через плечо:
– Заходите, раз приехали. Только разуйтесь, полы мыли.
Мать перешагнула порог и замерла.
В прихожей было пусто. Раньше тут стоял Катин трельяж, бабушкин ещё, с резными ножками, она его натирала до блеска, гордилась. Сейчас на том месте темнел прямоугольник непропыленной плитки. Коврик, который Катя прошлым летом купила в Икее, исчез. Вместо него валялись мужские кроссовки, большие, грязные, одна на другой.
Отец поставил сумку на пол. Медленно расстегнул куртку.
– А где Катя?
Сергей уже ушёл на кухню, оттуда слышался звук наливаемого чая, звякнула ложка. Он не оборачиваясь, громко, будто говорил о погоде или о ценах на бензин, ответил:
– Вашу тупую дочь я выгнал. Неделю назад.
Мать схватилась за стену.
– В смысле выгнал? Сережа, ты что…
– В прямом. Туповата она для меня. Обманула меня, дура. Я на неё рассчитывал, а она…
Он вышел из кухни с кружкой, остановился в проёме, прислонился плечом к косяку. Сделал глоток. На мать даже не смотрел, смотрел в окно, на серое мартовское небо.
Отец шагнул вперёд.
– Это её квартира. Ты кого выгнал?
Сергей усмехнулся. Усмешка вышла кривая, нервная.
– А кто в суд пойдёт? Подарочек от бабушки. Это теперь наше совместное имущество. Я тут ремонт делал. Пальчик о плитку порезал, кровь шла. Пусть теперь компенсирует. Или квартиру пополам, или пусть вообще забудет сюда дорогу.
Мать смотрела на него и не верила. Три года назад он сидел на этом самом диване, пил чай с мятой, который она специально для него заваривала, и говорил: вы для меня как родители, я Катьку вашу берегу, честное слово. Она тогда прослезилась даже, думала, повезло дочке, не то что её поколению, где мужики пили и били.
А теперь он стоял в трусах, по сути, в её прихожей, и называл Катю дурой.
Отец медленно расстегнул ремень. Мать увидела это краем глаза, дёрнулась, схватила его за рукав.
– Ваня, погоди…
– Чего годить? – голос отца сел, стал хриплым. – Ты слышишь, что он говорит? Он Катьку нашу на улицу выставил. Из её квартиры.
– Я же сказал, – Сергей не менял позы, но кружку поставил на комод, – это теперь моя квартира тоже. Я тут живу, я прописан, временно, но выписать меня – попробуйте. Единственное жильё. Куда я пойду? На мороз?
Мать отпустила рукав мужа. Она вдруг пошла в комнату, медленно, как во сне, и отец пошёл за ней.
В зале было чисто, но чужой чистотой. Пылесосили, видно, недавно, но вещи лежали не Катины. На журнальном столике – мужские часы, пачка сигарет, зажигалка. На подоконнике – три пустые бутылки из-под пива.
А на окне стоял засохший цветок. Герань. Мать сама давала Кате отросток, два года назад, говорила: неприхотливый, не загубишь. Катя поливала, переживала, когда листик желтел. Теперь цветок стоял коричневый, сухой, земля в горшке потрескалась.
Мать провела пальцем по листу, и он осыпался в ладонь трухой.
– Она его не бросила бы, – тихо сказала мать. – Она цветы любит. Она их никогда не бросает.
Отец подошёл к серванту. Долго смотрел на свадебную фотографию. Катя в белом платье, дешёвом, но красивом, Сергей в костюме навырост, улыбается, рука у неё на талии. Она смотрит в камеру счастливыми глазами. Совсем девочка.
Отец взял фотографию, вынул из рамки, аккуратно, чтобы не повредить края, сложил вдвое и убрал во внутренний карман куртки.
Мать всё ещё стояла у окна, сжимая в кулаке сухие листья.
– Сережа, – сказала она, не оборачиваясь. – Где Катя сейчас? Она где ночует? У неё же никого тут нет, только мы и ты.
Сергей не ответил. Он снова ушёл на кухню, загремел посудой. Потом донеслось:
– А мне откуда знать? Может, к подруге пошла. Может, на вокзал. Я не следил.
Мать медленно опустилась на диван. Диван был новый, кожаный, холодный. Катя такой хотела, копила, всё откладывала с зарплаты, Сергей говорил, что это баловство, и старый ещё походит. Значит, всё-таки купила. Или он купил, уже без неё.
В прихожей зазвонил домофон. Длинно, требовательно.
Отец вышел, нажал кнопку.
– Кто?
– Откройте, соседка снизу.
Щелчок замка, шаги по лестнице. В дверь постучали нерешительно, два раза.
На пороге стояла пожилая женщина в вязаной кофте, поверх ночной рубашки накинуто пальто. Мать узнала её – тётя Зоя, баба Зоя, как Катя звала, она тут пятьдесят лет живёт, ещё с бабушкой Кати дружила.
– А я слышу, голоса, – сказала соседка, заглядывая в прихожую. – Думаю, может, Катенька вернулась? А это вы, Людмила Петровна. Хорошо, что приехали.
Она перевела дыхание, посмотрела на Сергея, который стоял в проёме кухни, скрестив руки, и сказала громко, будто он глухой:
– А Катенька ваша три дня назад приходила. Днём, когда этого дома не было. Я в глазок смотрела. Она собачку забрала, Джексона, и чемодан маленький, колёсиками. Стояла тут, плакала. Я дверь открыла, спрашиваю: Катя, что случилось? А она молчит, только гладит пса и плачет. Я ей пирожков дала, вчерашних, но вкусных, с капустой. Она взяла, спасибо сказала и ушла. На вокзал, сказала, мне на вокзал надо.
– На вокзал? – мать встала с дивана. – Зачем на вокзал?
– Не знаю, милая. Я говорю: может, денег дать? Нет, говорит, спасибо, у меня есть. И ушла. А я всё думаю, может, зря не настояла? Может, надо было участковому позвонить? Да разве ж это наша власть…
Она посмотрела на Сергея, и в её взгляде было столько презрения, что даже отец, привыкший молчать, отвернулся.
Сергей фыркнул.
– Собачку забрала? Ту дуру вечноспасательную? Ну и правильно. Жрать много, толку ноль. Туда ей и дорога.
Мать стояла посередине комнаты, сжимая в руке засохшие листья, и не знала, что делать. Куда ехать. Где искать дочь. Звонить в полицию или ждать.
Отец достал телефон. Набрал Катин номер. Долгие гудки, потом механический голос: абонент недоступен или находится вне зоны действия сети.
Он убрал телефон и посмотрел на жену.
– Я найду её, – сказал он. – Не реви.
Мать кивнула, вытерла щёки платком и вдруг наклонилась, подняла с пола упавший мужской носок, положила на комод.
– Убери, – тихо сказала она Сергею. – Нехорошо.
Сергей усмехнулся, допил чай и ушёл в комнату.
Было слышно, как щёлкнул телевизор, заиграла реклама.
Соседка ушла так же тихо, как и появилась. Мать стояла в прихожей, сжимая в руке платок, и смотрела на закрытую дверь. Отец не двигался. Только пальцы, всё ещё сжимавшие ремень, медленно разжались.
Сергей вышел из комнаты, зевнул, потянулся.
– Чего встали? Проходите, раз приехали. Или так и будете в коридоре торчать?
Он говорил лениво, но в голосе проскальзывала нервная нотка. Мать заметила, как он покосился на отца, на его руки, и быстро отвернулся.
– Сережа, – мать шагнула к нему, голос дрожал, но она старалась говорить ровно, – мы же не скандалить приехали. Мы Катю проведать хотели. Ты скажи, где она? Как нам её найти?
Сергей усмехнулся, достал из пачки сигарету, закурил прямо на кухне, хотя раньше при матери никогда не позволял себе такого.
– Я же сказал: выгнал я вашу дочь. Куда пошла – не интересовался. Может, к любовнику. У неё, небось, кто-то на стороне был, раз такая гордая стала.
– Не смей так про неё, – тихо сказал отец. Он стоял в проёме кухни, широко расставив ноги, и смотрел на зятя в упор.
Сергей сделал глубокую затяжку, выпустил дым в потолок.
– А что такого? Правду говорю. Думаете, святая? Четыре года вместе, а квартирой не поделилась. Для неё я кто? Квартирант? Жилец временный?
Он резко затушил сигарету в блюдце, которое стояло на подоконнике. Катино блюдце, с синими васильками. Мать узнала его – она сама дарила этот сервиз на новоселье.
– Я на эту квартиру сколько вбухал? – продолжал Сергей, повышая голос. – Обои переклеил? Переклеил. Ламинат постелил? Постелил. Кухню новую сам собирал, три выходных убил. А она мне что? Спасибо не сказала. А теперь ещё и мамочку с папочкой натравила.
– Она не натравливала, – мать шагнула вперёд, сжала руки в замок. – Она нам ничего не говорила. Мы сами приехали. Соскучились.
– Соскучились они, – передразнил Сергей. – Ладно, сидите тут, только не шумите. У меня голова болит.
Он хотел пройти в комнату, но отец загородил проход.
– Телефон Кати дай.
– Нет у меня её телефона. Заблокировала она меня. И правильно, надоело слушать её нытьё.
– Давай сюда телефон, – отец не повышал голос, но говорил так, что мать вздрогнула. – Ты мне сейчас, Сергей, всё расскажешь. По-хорошему.
Сергей дёрнулся, хотел что-то сказать, но осекся. Отступил на шаг, уперся спиной в холодильник.
– Ты мне угрожаешь? Я сейчас полицию вызову. Скажу, что в квартиру вломились, угрожают.
– Вызывай, – отец не двигался с места. – Только сначала объясни, на каком основании ты мою дочь из её квартиры выгнал.
– Сказал уже. Имею право.
– Не имеешь. Квартира Катина, бабушкино наследство. Ты тут никто.
Сергей побледнел. Глаза забегали.
– А ремонт? А мои вложения? Я деньги тратил, время. Четыре года жил, считай, полквартиры заработал. Мне юрист сказал: имеешь право на компенсацию или на долю.
– У тебя чеки есть? Договоры? – отец шагнул ближе. – Покажи.
– Чеки? – Сергей растерялся. – Я наличкой платил, зачем мне чеки?
– А раз чеков нет, – отец говорил медленно, раздельно, – то и ремонта не было. Был косметический ремонт, который делал муж для совместного проживания. Это не вложения, это содержание жилья. Спасибо тебе за него, но на квартиру ты не наработал.
Сергей сжал кулаки, но промолчал. Мать смотрела на мужа с удивлением – откуда он всё это знает? Ваня никогда не лез в юридические тонкости, всю жизнь на заводе, бумаги не любил. Видно, готовился, читал что-то, пока она в окно смотрела.
– Ты мне ещё расскажешь, – процедил Сергей. – Я тебя в суде замордую. Адвоката найму.
– Нанимай, – отец отступил, давая проход. – А пока дай сюда телефон. Не твой, Катин. Она дома оставляла?
Сергей молчал, сверля отца взглядом. Потом резко развернулся, ушёл в спальню, хлопнул дверью.
Мать присела на табуретку. Ноги не держали.
– Вань, может, правда полицию вызвать? – прошептала она. – Пусть разбираются.
– Нельзя, – отец нахмурился. – Катю не нашли. Приедет полиция, начнут опрашивать, а мы скажем, что дочь пропала? Она же не пропала, она уехала. Совершеннолетняя. Искать не обязаны.
– А если с ней что-то случилось?
– Не случилось. Она к бабе Зое заходила, пирожки брала. Значит, была здесь три дня назад. Живая, здоровая.
– Но где она сейчас?
Отец не ответил. Он снова достал телефон, набрал Катин номер. Долгие гудки, потом короткие, потом сброс.
Отец убрал телефон и вдруг замер. Его взгляд упал на комод, стоящий в прихожей. На комоде лежала мужская сумка-планшет, чёрная, потёртая. Сергей часто брал её на шабашки. Отец знал эту сумку: в ней и инструмент мелкий, и документы, и ключи.
Он подошёл к комоду, оглянулся на дверь спальни. Тихо. Взял сумку, расстегнул молнию.
– Ваня, ты что? – мать испуганно оглянулась.
– Тихо.
В сумке лежали отвёртки, паспорт Сергея в обложке, несколько смятых чеков из строительного магазина, флешка, зажигалка. И синяя квитанция за жилищно-коммунальные услуги.
Отец развернул её. Плательщик: Катерина Ивановна Соколова. Долг: сорок семь тысяч триста двадцать восемь рублей. Пени.
– Смотри, – он протянул квитанцию матери.
Мать прочитала и побелела.
– Он не платил… Всё это время не платил… А Катя платила, она никогда не задерживала…
Она запнулась, потому что вспомнила. Два месяца назад Катя звонила, голос был усталый, просила занять до зарплаты. Мать тогда перевела пять тысяч, думала, на лекарства или на сапоги. А это на квартплату. Пока Сергей сидел в тепле, пил чай и делал вид, что он тут хозяин, Катя занимала у матери, чтобы не копился долг.
– Сорок семь тысяч, – повторил отец. – Задолженность на её имя. А он тут живёт, пользуется, и в ус не дует.
– Она не говорила, – мать сглотнула. – Никогда не говорила.
– А ты не спрашивала.
Он сказал это без упрёка, просто констатировал факт. Мать опустила голову.
В спальне заиграла музыка – Сергей включил телевизор. Отец аккуратно сложил квитанцию и убрал в карман куртки, туда же, где лежала фотография дочери.
– Зачем берёшь? – спросила мать.
– Пригодится.
Он закрыл сумку, положил её на место. Отошёл к окну. На улице темнело, фонари ещё не зажглись, двор утопал в серых сумерках.
– Надо звонить участковому, – сказал отец не оборачиваясь. – Не сегодня, завтра. Пусть приходит, фиксирует. И квитанция эта – доказательство, что он жильё не содержит. В суде пригодится.
– Ваня, ты серьёзно?
– А ты думаешь, он просто так уйдёт? Ты слышала его. Он на квартиру нацелился. Если мы сейчас не начнём, он Катю сживёт. У неё характер не тот, чтобы бороться. Она терпит, пока терпится. А потом – поздно.
Мать молчала. Она смотрела на засохшую герань, на пустой сервант, откуда отец забрал фотографию, и думала о том, сколько всего они с Ваней пропустили. Сколько раз Катя звонила и говорила: всё хорошо, мам, не волнуйся. А на самом деле…
– Давай ещё раз наберём, – попросила мать. – Может, сейчас ответит.
Отец достал телефон. Длинные гудки. Один, второй, третий. Уже хотели сбросить, когда в динамике щёлкнуло.
– Алло? – голос тихий, усталый, с хрипотцой.
Мать выхватила трубку.
– Катя! Доченька! Ты где? Мы у тебя дома, мы приехали, а тут этот… Господи, Катя, что случилось?
В трубке молчали несколько секунд. Слышно было только дыхание, прерывистое, неровное.
– Мам, – наконец сказала Катя. – Ты не плачь. Всё нормально.
– Где ты? Ты где ночуешь?
– Я… Я у тёти Лены. В Зареченске. Помнишь, двоюродная сестра отца? Она разрешила пожить немного.
Отец стоял рядом, напряжённо слушал. Зареченск – тридцать километров отсюда, электричкой час.
– Катя, мы сейчас приедем, – мать уже не сдерживала слёзы. – Скажи адрес, мы сразу…
– Не надо, мам. Не сегодня. Поздно уже. И Сережа… Он не должен знать, где я. Если узнает, будет хуже. Он придёт, начнёт скандалить, тётю Лену втянет. Я не хочу.
– Доченька, мы с отцом разберёмся. Ты не бойся.
– Я не боюсь. Я просто устала. Мам, ты не представляешь, как я устала.
Голос у Кати был ровный, без истерики, и от этого спокойствия матери стало ещё страшнее.
– Катя, он говорит, что у него права на квартиру. Что он ремонт делал, что ты должна ему.
Катя горько усмехнулась.
– Ремонт? Он ламинат криво положил, у порога щель. Кухню собрал, а дверца нижняя до сих пор не открывается, он заклинил и плюнул. Я за свой счёт переделывать буду. И он не платил ни разу. Ни за свет, ни за воду, ни за газ. Я одна платила. Все четыре года.
– Мы знаем. Мы квитанцию нашли, – мать понизила голос. – Сорок семь тысяч долга.
– Знаю. Я отдавать буду. По частям. Лишь бы он ушёл.
– Он не уходит, Катя. Он говорит, что выписать его нельзя.
Катя помолчала.
– Можно. Я уже узнавала. Если он не член семьи, не собственник, не платит – можно через суд. Я подам, как только… как только на работу выйду.
– Ты уволилась?
– В аптеке сказали: бери отпуск за свой счёт. Я взяла. Две недели. Мне надо в себя прийти.
Мать сжала трубку так, что побелели костяшки.
– Деньги у тебя есть?
– Есть. Немного. Тётя Лена не берёт за жильё, спасибо ей. А Джексону корм купила, на месяц хватит.
– Джексон с тобой? – мать вдруг выдохнула с облегчением. – Ну слава богу. А я думала, ты его бросила.
– Что ты, мам. Я его забрала. Он же мой. И вообще, он единственный, кто меня тут любит.
Голос Кати дрогнул, но она справилась.
– Слушай, мам, мне пора. Тётя Лена с работы придёт, надо ужин разогреть. Вы там… вы осторожнее с ним. Он злой. Я его таким не знала. Или знала, да не хотела видеть. Не верьте ему, что бы он ни говорил. Квартира моя, и я её никому не отдам. Даже если он судиться будет.
– Катя, погоди, мы завтра приедем…
– Завтра, мам. Завтра поговорим. Я тебе адрес скину.
– Скинь сейчас, я запомню.
– Хорошо.
Короткие гудки. Мать убрала телефон от уха и долго смотрела на экран. Потом на мужа.
– Она жива, – сказала она. – Она у Лены. Помнишь Лену, Вань? Твою сестру двоюродную, из Зареченска.
Отец кивнул. Он всё слышал, стоя рядом.
– Завтра поедем, – сказал он. – С утра.
Он положил руку матери на плечо, сжал, и она вдруг почувствовала, как сильно дрожат его пальцы.
Из спальни вышел Сергей. Увидел их, притихших, нахмурился.
– Чего застыли? – буркнул он. – Чайник поставьте, если чай хотите. А мне пофиг.
Он прошёл на кухню, взял сигареты, зажигалку и снова скрылся в комнате.
Отец молча снял куртку, повесил на вешалку. Мать тоже разделась, прошла в ванную, долго мыла руки, смотрела на себя в зеркало. Лицо было серое, глаза красные.
Когда она вернулась в прихожую, отец сидел на табуретке и разглядывал найденную в сумке квитанцию.
– Сорок семь тысяч, – повторил он. – Это только текущий долг. А если дальше тянуть, больше будет.
– Она сказала, отдаст.
– Она и так отдаёт. Всю жизнь кому-то отдаёт. Сначала ему, теперь за него.
Мать села рядом.
– Вань, а может, ну её, эту квартиру? Продать и купить поменьше, в другом районе. Чтобы он не знал где.
– Нельзя, – отец покачал головой. – Это бабушкино наследство. Катя её любит. И потом, почему она должна уходить из своего дома? Это ему уходить надо.
Он сложил квитанцию, спрятал в карман куртки. Потом встал, подошёл к окну в зале, долго смотрел на мокрый асфальт, на редкие машины.
– Мы её не уберегли, – сказал он тихо. – Семью создавала, а мы думали – взрослая, сама разберётся. Не разобралась.
– Она разберётся, – мать подошла сзади, положила руку ему на спину. – Она сильная. Просто помочь надо.
– Поможем, – отец резко развернулся. – Завтра с утра к Лене поедем. А потом – в суд. К юристу. Я в интернете читал, есть консультации бесплатные. Пусть специалист посмотрит, что можно сделать.
Мать кивнула.
– А сегодня где ночевать будем?
Отец посмотрел на диван в зале. Новый, кожаный, холодный.
– Здесь, – сказал он. – Не в подъезде же. А он пусть попробует выгнать.
Он снял с дивана декоративную подушку, положил на пол. Сел на освободившееся место.
– Ложись, – сказал он жене. – Завтра трудный день.
Мать прилегла на край дивана, не раздеваясь, накрылась пледом, который нашла в шкафу. Спать не хотелось. В голове крутились Катины слова: я устала, мам, ты не представляешь, как я устала.
В комнате Сергея громко играл телевизор. Кто-то смеялся, стреляли, взрывались машины.
Отец сидел на диване, смотрел в темноту и молчал. Мать закрыла глаза.
Где-то далеко, в Зареченске, её дочь сейчас разогревает ужин и гладит старого пса. А здесь, в этой квартире, чужой человек спит на её подушках и считает, что всё ему должны.
Мать повернулась на бок и долго смотрела на лунную дорожку на полу.
Утро пришло слишком быстро.
Отец проснулся первым. За окном только начинало светать, фонари во дворе ещё горели, но небо уже наливалось серым. Он осторожно поднялся с дивана, стараясь не разбудить жену, прошёл на кухню.
В раковине грязная посуда, на столе крошки, пепельница полна окурков. Отец поставил чайник, сел на табуретку и долго смотрел в окно. Вспоминал, как приезжал сюда четыре года назад, когда Катя только въехала. Бабушкину квартиру привели в порядок, отец сам помогал с окнами, мать перемыла всю посуду. Катя бегала счастливая, показывала, где что будет стоять. А Сергей тогда ещё ухаживал, носил коробки, улыбался, говорил: Иван Кузьмич, давайте я сам, вы отдыхайте.
Чайник закипел, щёлкнул, отключился. Отец налил кипяток в кружку, заварил пакетик, но пить не стал. Сидел, грел ладони о горячие стенки.
Мать вышла из зала, кутаясь в плед. Лицо опухшее, глаза красные – всю ночь не спала, только под утро задремала.
– Вань, ты чего не разбудил? Мы же к Кате собирались.
– Успеем, – отец подвинул ей кружку. – На вот, попей.
Мать взяла чай, отхлебнула, поморщилась – остыл уже. Поставила обратно.
– Может, прямо сейчас поедем? Пока он спит.
Из спальни донеслось покашливание, скрип кровати. Сергей не спал. Мать замерла, прислушалась.
Шаги, щелчок замка – дверь в спальню открылась. Сергей вышел в трусах и майке, взлохмаченный, опухший со сна. Посмотрел на родителей, на кружки, усмехнулся.
– Чаёвничаете? Хозяева.
Отец не ответил. Мать отвернулась к окну.
Сергей прошёл к холодильнику, достал бутылку пива, открыл, сделал несколько глотков.
– Слышь, отец, – сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Вы тут надолго? Или так, транзитом?
Отец поднял на него глаза.
– Мы сегодня к Кате поедем. Вещи соберём. Ты пока подумай, когда съезжать будешь.
Сергей поперхнулся пивом, закашлялся.
– Чего? Я съезжать? Ты в своём уме? Я тут ремонт делал, я тут каждую плитку своими руками. Вы меня выставить хотите?
– Хотим, – спокойно сказал отец. – Это не твоя квартира. Ты тут на птичьих правах. Катя собственник. Она против твоего проживания.
– Она против? – Сергей вдруг заорал, швырнул бутылку в раковину, стекло брызнуло во все стороны. – А кто мне четыре года готовила? Кто в постель прыгала? Устраивала её всё, пока я тут пахал! А как квартиру делить – так против! Сука неблагодарная!
Мать вскочила, заслонила мужа, хотя Сергей стоял в другом конце кухни.
– Не смей! Не смей так про Катю! Она тебя любила, она в тебе души не чаяла, а ты…
– А что я? – Сергей шагнул вперёд, отец встал, и Сергей остановился. – Я правду говорю. Баба должна быть благодарная. А эта…
– Замолчи, – отец сказал это тихо, почти шёпотом, но Сергей замолчал.
Тишина повисла на кухне, густая, тяжёлая. Слышно было, как капает вода из крана.
– Значит так, – отец медленно обошёл стол, остановился напротив Сергея. – Сейчас мы уходим. Сегодня вечером вернёмся. Чтобы к нашему приходу твоих вещей здесь не было. Понял?
Сергей дёрнул щекой.
– Не понял. Я никуда не пойду. Это моя квартира. Я тут прописан.
– Временно.
– А вот юристы разберутся.
– Разберутся, – отец кивнул. – Обязательно разберутся. Я уже нашёл, к кому обратиться.
Он повернулся к жене.
– Люда, одевайся. Поехали.
Мать торопливо пошла в прихожую, накинула куртку, схватила сумку. Отец уже натягивал ботинки.
Сергей стоял в проёме кухни, смотрел на них. Молчал, только желваки ходили.
– Ключи отдай, – сказал отец, уже взявшись за ручку двери.
– Какие ключи?
– От квартиры. Мы вернёмся, нам открывать.
Сергей скрестил руки на груди.
– А с какой стати я вам ключи должен? Вы тут посторонние. Приехали, шум подняли, угрожаете. Ещё и ключи им подавай.
Отец выдохнул. Развернулся, подошёл к комоду, взял чужую сумку, которую вчера уже открывал, расстегнул молнию.
– Ты что, ты что делаешь? – Сергей рванул к нему, но отец уже вытащил из сумки запасной ключ от входной двери. Тот лежал в боковом кармашке, отдельно.
– Вот этот возьму, – сказал отец. – Верну, когда уйдёшь.
– Да я полицию вызову! – заорал Сергей. – Это кража!
– Вызывай, – отец спрятал ключ в карман куртки. – Скажешь, что у тебя украли ключ от чужой квартиры. Интересно, что тебе менты ответят.
Он открыл дверь, пропустил мать. Уже на пороге обернулся.
– Вечером буду. Чтобы духу твоего тут не было.
Дверь захлопнулась.
Мать всхлипнула, когда они вышли на лестничную клетку.
– Ваня, он же не уйдёт. Ты сам знаешь.
– Не уйдёт, – согласился отец. – Значит, будем по-другому решать. Сначала к Кате, потом к юристу.
Они спустились на лифте, вышли из подъезда. На скамейке сидела соседка баба Зоя, куталась в пуховый платок.
– Ой, Людмила Петровна, – засуетилась она. – Нашли Катеньку-то?
– Нашли, баба Зоя, спасибо вам. Она у родственницы в Зареченске.
– Ну и слава богу, слава богу, – старушка перекрестилась. – А этот… вчерась опять шумел. Поздно ночью музыка гремела, я стучала – не открыл. Спасу нет.
Отец кивнул, взял мать под руку, они пошли к остановке.
До электрички было двадцать минут. Мать всё оглядывалась на дом, будто боялась, что Сергей выбежит следом.
– Вань, а паспорт свой он вчера из сумки забирал? – вдруг спросила она. – Ты посмотрел?
– Нет, – отец нахмурился. – Сумка на месте была, паспорт в ней лежал. Я видел.
– А сегодня?
– Сегодня не смотрел. Думаешь?
– Думаю, он без паспорта никуда не денется. Если забрать…
Отец остановился.
– Вернёмся – заберём, – сказал он. – Если понадобится.
Они сели в электричку, поехали в Зареченск. За окном тянулись серые пригороды, гаражи, пустыри, чёрные деревья без листьев. Мать смотрела на них и молчала. Отец достал телефон, набрал Катин номер.
– Алло, – голос сонный, удивлённый.
– Катя, мы едем. Через час будем. Скинь точный адрес.
– Пап… Вы зачем? Я же сказала, не надо.
– Надо, дочка. Мы уже едем.
Катя вздохнула, продиктовала адрес. Отец записал на клочке бумаги, убрал в карман, туда же, где лежали фотография и квитанция.
– Ты держись, – сказал он. – Скоро увидимся.
Он отключился, посмотрел на жену.
– Голос вроде нормальный. Не плачет.
Мать кивнула, но легче не стало.
В Зареченск приехали к десяти. Дом тёти Лены стоял на окраине, старый деревянный, с резными наличниками. Калитка была не заперта. Они прошли по дорожке, постучали.
Дверь открыла тётя Лена – полная, седая, в цветастом халате.
– Ваня, Люда, заходите, – засуетилась она. – Катя, к тебе родители!
Из комнаты вышла Катя. Худая, бледная, под глазами тени. Волосы стянуты в пучок, на плечах большой шерстяной платок. Она остановилась в дверях, смотрела на отца и мать, и губы у неё дрожали.
– Мама… Папа…
Мать бросилась к ней, обняла, прижала к себе.
– Доченька, Катенька, что же ты наделала… Почему не позвонила, почему не сказала? Мы бы приехали, забрали…
– Не хотела, – Катя уткнулась матери в плечо, голос глухой, без слёз. – Думала, сама справлюсь. Думала, он одумается.
– Одумается, – мать гладила её по спине. – Конечно, одумается. Мы ему покажем.
Отец стоял в стороне, сжимал в руках шапку. Подошёл, положил ладонь дочери на плечо, сжал.
– Ничего, – сказал он. – Разберёмся.
Катя подняла голову, посмотрела на него.
– Пап, он не уйдёт. Я его знаю. Он будет стоять до конца. Скажет, что я ему должна за ремонт, за проживание, за всё.
– Ничего ты ему не должна, – отец достал из кармана квитанцию, развернул, показал. – Это он тебе должен. Сорок семь тысяч. И это только начало.
Катя взяла квитанцию, долго смотрела на цифры.
– Я знаю, – сказала она тихо. – Я считала. Если сложить всё, что я платила одна, а он не давал ни рубля… Почти сто тысяч за четыре года.
– Вот и будем считать, – отец спрятал бумагу. – В суде всё посчитают.
Тётя Лена накрыла на стол, поставила чай, пирожки, варенье. Все сели, но никто не ел. Катя крутила в руках ложку, смотрела в стол.
– Я заявление на развод подала, – сказала она. – Две недели назад. Через госуслуги. Там сказали, ждать тридцать дней, потом можно получать свидетельство.
– Он знает? – спросил отец.
– Нет ещё. Придёт повестка в суд, тогда узнает.
– Значит, так, – отец отодвинул чашку. – Сегодня мы едем обратно. Я хочу, чтобы ты поехала с нами.
Катя подняла глаза.
– Пап, я не могу. Я боюсь с ним встречаться.
– Не бойся. Мы с мамой будем рядом. И потом, тебе надо забрать свои вещи. Документы. Ты же не всё взяла?
Катя покачала головой.
– Только самое нужное. Паспорт, трудовую, кое-что из одежды. А остальное… Фотографии, бабушкины серёжки, мамино колечко… Всё там осталось.
– Значит, поедем и заберём, – отец говорил твёрдо. – Прямо сегодня.
– А если он не отдаст? Если дверь не откроет?
– Откроет. У меня ключ есть.
Катя посмотрела на мать, на отца, на тётю Лену.
– Хорошо, – сказала она. – Только Джексона с собой не возьму. Пусть у тёти Лены побудет. Я завтра вернусь.
– Зачем завтра? – спросила мать. – Мы тебя дома оставим, а сами…
– Мам, я не могу там жить. Не сейчас. Там всё пропахло им. Там каждый угол…
Она замолчала, сжала губы.
– Ладно, – отец поднялся. – Поехали. Время есть, электричка через час.
Они попрощались с тётей Леной, пообещали звонить, вышли на улицу. Катя накинула куртку, повязала платок, и они втроём пошли к станции.
В электричке Катя сидела у окна, смотрела, как проплывают столбы, дома, деревья. Мать держала её за руку. Отец молчал, сжимая в кулаке ключ от квартиры.
В город вернулись к трём часам. Подошли к дому, поднялись на четвёртый этаж. Отец вставил ключ в замок, повернул – дверь не открывалась. Заперто изнутри.
Он постучал.
– Сергей, открывай.
Тишина. Потом звук шагов, щелчок замка. Дверь распахнулась, на пороге стоял Сергей. Увидел Катю, и лицо его перекосилось.
– Явилась, – процедил он. – И папочку с мамочкой притащила. Адвокатов нашла?
– Отойди, – отец шагнул вперёд. – Мы за вещами.
– Ничего ты здесь не заберёшь, – Сергей загородил проход. – Это моё теперь. Тут всё моё.
– Твоё? – Катя вышла вперёд, голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. – Это моя квартира. Моя. И я хочу забрать свои вещи. Имею право.
– Право? – Сергей вдруг засмеялся, зло, истерично. – Какое у тебя право, дура? Ты мне за ремонт должна! Ты мне за ламинат должна! Я тут как проклятый пахал, а ты…
Он не договорил. Из глубины квартиры донёсся женский голос:
– Серёжа, кто там?
В прихожую вышла женщина – лет шестидесяти, крашеные волосы, яркая помада, брови в нитку. Поверх платья накинут вязаный жакет. Она окинула взглядом стоящих в дверях и упёрла руки в боки.
– А, это вы, – сказала она с порога. – Родители Катенькины. Ну проходите, раз пришли. Посмотрим, что вы скажете.
Мать Кати шагнула вперёд.
– А вы кто будете?
– Я? – женщина усмехнулась. – Я – мать Сергея, Любовь Ивановна. А вы, значит, ту самую девушку вырастили, которая моего сына обобрала?
– Мы никого не обирали, – мать побледнела. – Это вы…
– Я знаю, что вы, – перебила Любовь Ивановна. – Слышала уже. Квартиру делить надумали? А не поздновато? Мой сын четыре года на эту хату горбатился. Ремонт, мебель, техника. Всё своими руками. А теперь его, значит, за порог? Нет, голубушки, так не бывает.
Катя стояла ни жива ни мертва. Отец положил руку ей на плечо.
– Мы не делить пришли, – сказал он. – Мы забрать своё. А вашего сына никто не гонит. Он сам уйдёт, когда закон понимать начнёт.
– Закон? – Любовь Ивановна шагнула ближе. – Я тебе покажу закон. У меня брат в прокуратуре работал, я всё знаю. Если человек вложил средства, он имеет право на долю. Слышал про такое?
– Слышал, – отец не отводил взгляда. – Только вложения надо доказать. Чеки есть? Договоры? Расписки? Нет у вашего сына ничего, кроме голых слов.
– Ах, чеки ему подавай! – Любовь Ивановна всплеснула руками. – Люди наличкой платят, а этот с чеком бегает! Да кто сейчас чеки хранит?
– Вот именно, – отец кивнул. – Никто не хранит. Потому что ремонт – дело добровольное. Для себя делал, для совместной жизни. А теперь, когда жизнь не сложилась, хочешь обратно получить? Не по закону это.
Сергей дёрнулся, хотел что-то сказать, но мать остановила его жестом.
– А ну погоди, – она прищурилась, глядя на отца. – Ты, я смотрю, умный? Юристов начитался? Ну-ну. Посмотрим, что твоя Катя без квартиры делать будет. У неё, кроме этой халупы, ничего нет. А у моего сына – золотые руки, он везде устроится. Только вот обидно: четыре года жизни на неё потратил, а она – спасибо не сказала.
– Она вам спасибо сказала, – тихо проговорила мать Кати. – Она вас на праздники приглашала, подарки дарила, вы же её внучкой звали. А теперь – обобрала?
Любовь Ивановна махнула рукой.
– Мало ли что я говорила. Обстоятельства меняются.
Катя стояла, опустив голову, и вдруг подняла глаза.
– Тётя Люба, – сказала она. – А помните, вы у меня платье просили? Свадебное. Я вам отдала, сказала, что больше не надену. А вы его внучке своей отдали, перешили. Я не пожалела. И Серёже я ничего не жалела. Кормила, стирала, лечила, когда у него спина болела. А он меня дурой называл.
– Язык без костей, – отрезала Любовь Ивановна. – С кем не бывает.
– Бывает, – согласилась Катя. – Только теперь всё.
Она шагнула к шкафу в прихожей, открыла дверцу, достала свою куртку, которую не забрала в тот раз. Повесила на плечо, прошла в комнату.
Сергей хотел преградить ей путь, но отец встал у него на дороге.
– Пусть возьмёт своё, – сказал он. – Не тронь.
Катя ходила по комнате, собирала вещи. Фотографии, коробочку с украшениями, книги, косметичку. Всё складывала в пакет, который дала мать. Сергей стоял в дверях, смотрел волком. Любовь Ивановна что-то шипела ему на ухо.
– Документы на квартиру где? – спросил отец. – Свидетельство о собственности?
– В сейфе, – ответила Катя. – Я забрала, они у тёти Лены.
– Правильно.
Катя взяла с подоконника засохшую герань, посмотрела на неё, положила в пакет.
– Зачем это? – спросила мать.
– Выкину, – тихо сказала Катя. – Не надо мне такое.
Она уже собралась уходить, когда Сергей вдруг рванул к комоду, схватил свою сумку, открыл её, зашарил рукой внутри.
– Паспорт, – выдохнул он. – Где паспорт? Ты взял? – он повернулся к отцу. – Ты мою сумку лапал, я видел! Где паспорт?!
Отец спокойно посмотрел на него.
– У меня.
– Отдай! – Сергей побелел. – Это мои документы! Ты не имеешь права!
– Имею, – отец достал из кармана куртки синюю обложку, показал. – Пока ты из квартиры не съедешь, паспорт будет у меня. Чтобы ты никуда не уехал, пока мы вопрос не решим.
– Да я в полицию…
– Звони. Я скажу, что взял документ на сохранение, потому что ты находишься в неадекватном состоянии. У меня свидетель есть, – он кивнул на жену. – И соседка downstairs, баба Зоя, подтвердит, что ты ночами буянишь, музыку орёшь, угрожаешь. Кому больше поверят?
Любовь Ивановна взвизгнула:
– Да вы что творите, ироды! Сына моего грабите! Паспорт отдайте!
– Когда съедет – отдам, – повторил отец. – Сейчас он здесь не живёт. Он тут временно, пока Катя разрешала. А Катя больше не разрешает.
Сергей сжал кулаки, шагнул к отцу. Тот даже не пошевелился. Смотрел спокойно, устало.
– Ну, давай, – сказал отец. – Ударь. Полиция приедет, тебя заберут. А у меня паспорт твой. Без документов в обезьяннике долго продержат. Хочешь?
Сергей остановился, тяжело дыша. Любовь Ивановна схватила его за руку.
– Не трогай его, Серёжа. Они специально провоцируют. Мы через суд всё решим. Заявление напишем. У нас брат в прокуратуре…
– Брат в прокуратуре на пенсии десять лет, – перебил отец. – Я наводил справки.
Любовь Ивановна замолчала, только зло сверкнула глазами.
Катя стояла у двери, держа в руках пакет. Она смотрела на Сергея, на его мать, на отца – и вдруг ей стало их всех жалко. Таких злых, запутанных, несчастных.
– Пойдёмте, – тихо сказала она. – Я всё взяла.
Мать взяла её под руку, отец открыл дверь. У порога он обернулся.
– Паспорт получишь, когда вывезешь отсюда свои вещи. Даю тебе два дня. В пятницу я приду. Если не соберёшься – вызову участкового, составят акт о незаконном проживании. И учти: я слов на ветер не бросаю.
Он вышел, прикрыл за собой дверь.
На лестнице Катя вдруг остановилась, прислонилась к стене и заплакала – громко, навзрыд, как ребёнок. Мать обняла её, гладила по голове.
– Ничего, доченька, ничего. Всё уже позади.
Отец стоял рядом, молчал. В руке он всё ещё сжимал паспорт Сергея. Синяя обложка вытерлась на сгибах, уголки облохматились.
Он убрал паспорт в карман, туда же, где лежали фотография дочери в свадебном платье и квитанция за коммуналку с долгом в сорок семь тысяч.
– На автобус опоздаем, – сказал он. – Поехали.
Они спустились вниз, вышли из подъезда. Баба Зоя всё сидела на лавочке, грелась на слабом мартовском солнце.
– Ой, Катенька, – всплеснула она руками. – Вернулась! Ну слава тебе господи!
Катя улыбнулась сквозь слёзы.
– Здравствуйте, баба Зоя.
– Здравствуй, милая. Ты держись. Мы за тебя с твоей бабушкой молились. Царствие ей небесное.
Катя кивнула, и они пошли к остановке.
Солнце садилось, длинные тени легли на асфальт. Мать взяла дочь под руку, отец шёл чуть сзади, и никто не оглядывался.
Пятница наступила быстро. Три дня отец считал часы, молча пил чай на кухне у тёти Лены, смотрел в окно. Мать почти не спала, всё прислушивалась к телефону – Катя обещала позвонить, как только решится. Катя не звонила.
Утром в пятницу отец надел ту же куртку, в кармане которой лежали паспорт Сергея, квитанция с долгом и фотография дочери. Мать собрала сумку – вдруг придётся что-то забрать, помочь. Катя долго смотрела на свою старую куртку, потом надела её, повязала тот же платок, в котором приехала.
– Поехали, – сказал отец.
В электричке молчали. Катя смотрела на пустые платформы, на серые облака, низко ползущие над полями. Мать держала её за руку, и пальцы у обеих были холодные.
Когда подошли к дому, Катя остановилась, подняла голову к четвёртому этажу.
– Он не уехал, – тихо сказала она. – Я знаю. Он не уедет просто так.
Отец ничего не ответил. Достал ключ, открыл дверь подъезда.
На лестнице пахло табаком и жареной картошкой. Дверь квартиры была приоткрыта, изнутри доносились голоса. Сергей говорил громко, раздражённо, Любовь Ивановна отвечала визгливо, перебивала.
Отец толкнул дверь.
В прихожей стояли два больших мусорных пакета, набитых одеждой, обувью, какими-то коробками. Из пакета торчал угол Катиного пледа, который она вязала сама три года назад. Мать узнала его, дёрнулась, но промолчала.
Сергей сидел на кухне, пил пиво. Любовь Ивановна металась по комнате, собирала с полок посуду, заворачивала в газеты.
– Явились, – бросил Сергей, не оборачиваясь. – За вещами? Забирайте. Мне это барахло не нужно.
– Ты же сказал, что всё твоё, – отец шагнул на кухню. – Неделю назад по-другому пел.
Сергей дёрнул плечом.
– Мать уговорила. Говорит, связываться с вами себе дороже. Забирайте свою конуру, подавитесь.
– Паспорт отдай, – Любовь Ивановна выскочила из комнаты, упёрла руки в бока. – Три дня прошло, мы вещи собрали, сейчас уедем. Паспорт отдай, говорю!
Отец посмотрел на пакеты, на разбросанные вещи, на недопитую бутылку.
– Сначала вынесите всё до конца, – сказал он. – И ключи от квартиры на стол.
– Ах ты…
– Мама, не кричи, – Сергей поднялся, поставил бутылку. – Сейчас всё сделаем. Только паспорт давай. Без паспорта я даже билет на автобус не куплю.
– Билет? – переспросила Катя. Она стояла в прихожей, сжимая лямку сумки. – Ты уезжаешь?
– В Крым, к троюродной сестре, – буркнул Сергей. – Сниму квартиру, поработаю на стройке. Тут с вами только нервы трепать.
Катя посмотрела на него долгим взглядом. Четыре года жизни. Четыре года надежд, ссор, примирений, снова надежд. И вот он стоит, лохматый, злой, с красными глазами, и говорит о билетах в Крым.
– А квартира? – спросила Катя. – Ты же говорил, что имеешь право на долю.
– Мать отговорила, – Сергей отвёл глаза. – Говорит, себе дороже. Юристы эти, суды… У меня нет чеков, ты знаешь. А без чеков ничего не докажешь.
– Я знаю, – тихо сказала Катя. – Поэтому и не платил за коммуналку? Потому что знал, что чеков нет?
Сергей промолчал. Любовь Ивановна за его спиной засуетилась, начала снова собирать посуду, громко звенеть тарелками.
– Долг за квартплату, – отец достал из кармана квитанцию. – Сорок семь тысяч. Кто будет платить?
– Это её квартира, – Сергей кивнул на Катю. – Вот пусть и платит. Я тут временно жил.
– Временно? Четыре года?
– А хоть десять. Временная регистрация. Я не собственник, с меня и спросу нет.
Отец спрятал квитанцию.
– Значит, так. Сейчас ты грузишь вещи и уходишь. Паспорт получишь, когда вынесешь последний пакет и положишь ключи. Все ключи, включая те, что делал дубликаты.
Сергей скрипнул зубами, но промолчал. Любовь Ивановна рванула к сыну, зашептала что-то на ухо. Он отмахнулся, вышел в прихожую, схватил один пакет.
– Лифт работает?
– Работает, – ответила Катя.
Сергей ушёл. Слышно было, как грохочет багажом по лестнице – лифт он так и не дождался, хлопнул дверью. Любовь Ивановна осталась в квартире. Она стояла у серванта, теребила пуговицу на жакете.
– Вы уж простите, – вдруг сказала она, не глядя на Катю. – Я погорячилась тогда. Сын у меня, сами понимаете, не подарок. Но он не злой. Просто жизнь тяжелая, денег нет, вот и…
– Вы его покрывали, – перебила Катя. – Все четыре года. Когда он меня в магазин заставлял идти в минус двадцать, потому что ему лень было, вы говорили – мужик устал. Когда он мою зарплату пропивал, вы говорили – он же не каждый день. Когда он кричал, что я дура и без него никто, вы молчали.
Любовь Ивановна поджала губы.
– Молчала. А что я могла сделать? Он взрослый.
– Могли сказать ему правду. Что он не прав.
– Не учи меня, – Любовь Ивановна вдруг снова озлобилась. – Я своего сына вырастила, не тебе меня судить. И вообще, если бы ты нормальная была, может, он бы и не пил. Баба должна мужа вдохновлять, а ты… Серая мышь, ни характера, ни красоты. Чего он с тобой столько лет мучился – ума не приложу.
Мать Кати шагнула вперёд.
– Вон отсюда, – сказала она тихо. – Сейчас же. И сына своего заберите, чтобы духу его здесь больше не было.
Любовь Ивановна фыркнула, накинула жакет, вышла в подъезд. Слышно было, как она кричит вниз, перегнувшись через перила:
– Серёжа, я на улице подожду! Ты там быстрее!
Сергей вернулся через десять минут, запыхавшийся, злой. Молча схватил второй пакет, выволок за дверь. За ним – третий, потом четвёртый. В прихожей осталась только дорожная сумка, та самая, с которой он пришёл четыре года назад. Потёртая, с оторванной ручкой.
– Всё, – сказал он. – Пусто.
Отец прошёл в комнату, осмотрел шкафы, заглянул под кровать. Вернулся, кивнул.
– Ключи.
Сергей вытащил из кармана связку – три ключа от входной двери, один от подъезда, маленький ключ от почтового ящика. Бросил на комод.
– Паспорт.
Отец достал из кармана синюю обложку, протянул. Сергей схватил, сунул во внутренний карман куртки.
– Всё? – спросил он.
– Иди, – ответил отец.
Сергей стоял в дверях, переминался с ноги на ногу. Посмотрел на Катю. Хотел что-то сказать, но только дёрнул щекой.
– Прощай, – сказала Катя.
Он вышел. Дверь захлопнулась.
Тишина. Мать стояла у окна, смотрела вниз, на двор. Отец медленно опустился на табуретку в прихожей.
– Уехали, – сказала мать. – Села в такси, он сзади с пакетами. Уехали.
Катя прислонилась к стене, закрыла глаза. Дышать стало легче, но в груди всё равно давило, ныло, не отпускало.
– Чайник поставь, – сказал отец. – Надо чаю попить.
Мать пошла на кухню, открыла кран, долго мыла засохшую кружку. Катину кружку, ту самую, что разбил Сергей год назад. Она стояла на верхней полке, склеенная, с трещиной, но целая.
– Она же разбитая была, – сказала Катя. – Я её склеила, думала, выброшу, а потом оставила.
– И правильно, – мать вытерла кружку полотенцем. – Склеенная – не мёртвая. Ещё послужит.
Она налила чай, поставила перед дочерью. Катя взяла кружку, обхватила ладонями, согрелась.
– Что дальше? – спросила она.
– Заявление на развод ты подала, – отец размешивал сахар. – Теперь иск о выселении. Пока он сам уехал, можно не торопиться. Но я бы подал. Для порядка.
– Я боюсь суда, – призналась Катя. – Вдруг он вернётся? Вдруг что-то придумает?
– Не вернётся. У него паспорт, он уехал. Но подстраховаться надо.
Отец достал телефон, долго искал в контактах.
– Алло, Наталья Сергеевна? Это Иван Кузьмич, мы у вас консультацию записывали на сегодня. Да, мы в квартире, можем подъехать через час. Спасибо, ждите.
Он убрал телефон.
– Юрист. Женщина, говорят, толковая. Бесплатная консультация, при центре соцзащиты. Поехали, расскажем всё как есть.
Катя кивнула. Мать засуетилась, собрала документы в пакет – паспорт Кати, свидетельство о браке, свидетельство о наследстве, справку о составе семьи.
Юрист Наталья Сергеевна оказалась невысокой полной женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и быстрыми руками. Она выслушала, не перебивая, листая Катины документы.
– Квартира приватизирована? – спросила она.
– Нет, – ответила Катя. – Бабушка оставила по завещанию. Я собственник, свидетельство есть.
– Это хорошо. Добрачное имущество, разделу не подлежит. Даже если бы он делал ремонт, компенсацию получить сложно. Нужны чеки, договоры, банковские переводы. У него ничего нет?
– Нет, – Катя покачала головой. – Он всё наличкой платил.
– Значит, суд ему ничего не присудит. А вот долг по коммуналке – это его долг тоже, раз он там проживал и был зарегистрирован. Вы можете подать на него регрессный иск, взыскать половину или долю соразмерно периоду проживания.
– Я не хочу с него ничего взыскивать, – тихо сказала Катя. – Пусть уходит.
– Ваше право, – Наталья Сергеевна кивнула. – Тогда пишите иск о выселении. Основание – прекращение семейных отношений. Судья посмотрит: брак расторгнут или в процессе расторжения, совместного хозяйства нет, собственник против проживания. Стандартное дело.
– А если он скажет, что ему некуда идти? – спросила мать.
– Это не основание для сохранения права пользования. Жильё не его, он совершеннолетний, трудоспособный. Пусть снимает или покупает.
Юрист помогла составить иск, показала, какие приложить документы. Катя слушала внимательно, кивала, записывала.
– Подавайте в районный суд по месту нахождения квартиры, – сказала Наталья Сергеевна. – Госпошлину платить не надо, вы истец по делу о защите прав собственности. Через месяц-полтора будет заседание. Не волнуйтесь, такие дела почти всегда выигрывают.
Катя взяла бумаги, сложила в пакет. На улице пошёл дождь, мелкий, мартовский, с мокрым снегом. Отец раскрыл зонт, держал над матерью и дочерью.
– В суд сама пойдёшь? – спросил он.
– Пойду, – ответила Катя. – Не маленькая.
Иск подали в понедельник. В среду пришло уведомление – заявление принято, судья Иванова, предварительное заседание через три недели.
Катя всё это время жила у тёти Лены, ездила в город на собеседования, искала работу. В аптеку её не взяли – сказали, штат укомплектован. Она не расстраивалась, ходила дальше.
Родители уехали в воскресенье. Отец долго стоял в прихожей, смотрел на голые стены.
– Ты не бойся, – сказал он. – Если что – звони. Мы приедем.
– Я не боюсь, пап. Спасибо вам.
Мать плакала, обнимала дочь, шептала что-то, гладила по голове.
– Цветы новые купи, – сказала она. – Герань. Я тебе отросток пришлю.
– Хорошо, мам.
Они уехали. Катя осталась одна.
Три недели до суда пролетели быстро. Катя устроилась в частную аптеку, недалеко от дома, график два через два. Денег хватало на корм Джексону и на коммуналку. Долг она начала выплачивать – по пять тысяч в месяц, как договорилась с управляющей компанией.
В день заседания она надела строгую чёрную юбку, белую блузку, волосы убрала в пучок. Джексон смотрел на неё с дивана, вилял хвостом.
– Я быстро, – сказала Катя. – Ты жди.
В коридоре суда она встретила Сергея. Он стоял у окна, курил в форточку, увидел её, отвернулся. Любовь Ивановна сидела на скамейке, шепталась с какой-то женщиной.
– Я свидетель, – громко сказала она. – Я всё видела, всё знаю. Он ремонт делал, он вкладывался, а она его выгнала, можно сказать, на улицу.
Катя прошла мимо, села на другую скамейку. Рядом с ней села Наталья Сергеевна – юрист согласилась представлять интересы бесплатно, сказала, что дело простое, не хочется, чтобы правду замяли.
Судья пригласила в зал.
Сергей говорил долго, сбивчиво, повторял одно и то же: я делал ремонт, я купил ламинат, кухню собирал, унитаз менял. Любовь Ивановна кивала, поддакивала.
– Документы, подтверждающие расходы, у вас имеются? – спросила судья.
– Нет, – Сергей опустил голову. – Я чеки не брал. Свои же люди, зачем?
– Свидетели? Кто может подтвердить, что вы производили ремонт за свой счёт?
– Мать. Она всё подтвердит.
– Близкий родственник. Суд учитывает, но не как безусловное доказательство.
Судья посмотрела в документы.
– Истица, у вас есть что добавить?
Катя встала. Руки дрожали, но голос звучал ровно.
– Он жил в моей квартире четыре года. Ни разу не заплатил за коммунальные услуги. Задолженность – сорок семь тысяч, я сейчас выплачиваю сама. Я работаю, плачу кредит за кухню, которую мы покупали вместе, но оформляли на меня. Он ни копейки не вложил в этот кредит. А ламинат, который он постелил… – она запнулась. – Ламинат кривой. У порога щель, я спотыкалась. Кухню он собрал неправильно, нижняя дверца не открывается. Я хочу переделать всё за свой счёт.
Сергей дёрнулся, хотел возразить, но судья остановила.
– Истица, вы заявляете требования о выселении ответчика в связи с прекращением семейных отношений?
– Да.
– Брак расторгнут?
– Ещё нет. Я подала заявление, тридцать дней ещё не прошло. Но мы не живём вместе с… с того дня, как он меня выгнал.
– Ответчик, вы подтверждаете, что инициатором раздельного проживания были вы?
Сергей молчал. Любовь Ивановна толкнула его локтем.
– Подтверждаю, – буркнул он. – Выгнал. Потому что надоело.
– Собственником жилого помещения является истица?
– Да, – сказала Катя. – Свидетельство о праве на наследство.
Она протянула документ, судья изучила.
– Ответчик, у вас есть в собственности другое жильё?
– Нет.
– Вы состоите на учёте как нуждающийся?
– Нет.
– Вы имеете законные основания для сохранения права пользования данным жилым помещением?
Сергей молчал.
– Ответчик, я задала вопрос.
– Нет, – выдавил он. – Никаких оснований.
Судья кивнула, сделала пометку.
– Суд удаляется для вынесения решения.
Ждали сорок минут. Катя сидела в коридоре, смотрела на часы. Джексон, наверное, уже скучал, тётя Лена обещала погулять с ним в обед.
– Встать, суд идёт.
– Решением суда исковые требования Соколовой Екатерины Ивановны удовлетворить. Признать Сергея Викторовича Лаптева утратившим право пользования жилым помещением по адресу… Выселить без предоставления другого жилого помещения. Решение может быть обжаловано в течение десяти дней.
Сергей слушал, опустив голову. Любовь Ивановна запричитала, замахала руками.
– Несправедливо! Он же вкладывался! Мы будем обжаловать!
– Обжалуйте, – спокойно сказала Наталья Сергеевна. – Только учтите: за каждое следующее заседание госпошлина растёт, и если проиграете, возмещать будете истице.
Любовь Ивановна замолчала.
Катя вышла из здания суда. На улице светило солнце, снег почти растаял, по асфальту бежали ручьи.
– Спасибо вам, – сказала она Наталье Сергеевне. – Я даже не знаю…
– Не за что, – юрист улыбнулась. – Дальше сама. Решение вступит в силу через десять дней, если не подадут апелляцию. Не подадут, скорее всего. Нечем им платить.
Она ушла, а Катя стояла на крыльце и смотрела на небо.
Через неделю она перевезла Джексона обратно. Пёс бегал по квартире, обнюхивал углы, радовался. Катя сидела на диване, гладила его и думала, что теперь всё будет по-другому.
Мать приехала через две недели. Привезла новый отросток герани в пластиковом стаканчике, с корешками, и новую кружку. Белую, с синим рисунком – птица на ветке.
– Старую выброси, – сказала мать. – Склеенная – она всё равно не живая.
Катя взяла кружку, повертела в руках.
– Не надо, – сказала она. – Пусть стоит. На память.
Она поставила новую кружку на полку, рядом со склеенной. Налила чай в новую, села у окна.
Герань стояла на подоконнике, расправила листья. Катя полила её, поправила землю.
– Приживётся, – сказала мать. – Неприхотливая.
– Приживётся, – согласилась Катя.
Вечером, когда мать ушла к тёте Лене ночевать, Катя достала с полки старую фотографию, ту самую, свадебную. Отец отдал её, когда всё закончилось.
Она долго смотрела на свою улыбку, на Сергея рядом. Потом аккуратно вставила фото обратно в рамку, поставила на сервант.
– Я теперь из своей пить буду, – сказала она пустой комнате.
Джексон поднял голову, вильнул хвостом и снова уткнулся мордой в лапы.
За окном стемнело, зажглись фонари. Катя сидела в кресле, обхватив кружку ладонями, и смотрела, как за стеклом падает мокрый снег.
В квартире было тихо, тепло и пахло геранью.