– Ты не мужик.
Марина сказала это, не поднимая глаз от телефона. Щёлкнула ногтем по столешнице – раз, два, три – и добавила:
– Нормальный мужик кулаком по столу ударит. А ты стоишь и молчишь.
Речь шла о парковке. Сосед снизу, Геннадий, третий раз за неделю занял моё место во дворе. Я спустился, поговорил спокойно. Объяснил. Геннадий переставил машину. Вопрос закрыт.
Но для Марины – не закрыт.
– Ты с ним разговаривал? Разговаривал?! Нормальный мужик вышел бы и сказал: «Ещё раз – и я тебе зеркала сниму!»
Тёща Валентина Петровна сидела на кухне с чашкой чая. Каждую субботу. Пятьдесят две субботы в году. Без пропусков, без отпусков, как вахта.
– Маринка права, – сказала тёща. – Мужчина должен быть жёстким. Мой первый муж, Маринкин отец, – он слово скажет, стены тряслись.
Маринкин отец ушёл, когда ей было четыре. Второй муж тёщи тоже ушёл. Через три года. Стены тряслись, а мужья уходили. Но эту деталь Валентина Петровна из рассказа всегда вычёркивала.
Я стоял у раковины. Мыл яблоко. Очки запотели от пара – чайник только вскипел. Снял, протёр краем футболки. Привычка. Когда нервничаю – снимаю очки.
– Я решил вопрос, – сказал я. – Сосед переставил машину. Зеркала целы. Конфликта нет.
– Конфликта нет, – передразнила Марина. – У тебя никогда конфликтов нет. Потому что ты тряпка.
Тряпка. Это слово я слышал пять лет. С двадцать первого года. Сначала редко – раз в месяц, когда Марина возвращалась от матери заряженная советами. Потом чаще. Три-четыре раза в месяц. Потом – почти через день.
Я инженер-проектировщик. Ведущий. Сто шестьдесят пять тысяч в месяц. Марина – менеджер в турагентстве. Сорок восемь. Я не упрекал её заработком ни разу. Не потому что святой. Потому что не считал это аргументом. Деньги – не мерило человека. Я так думал. Марина думала иначе.
Для Марины мерило мужчины – громкость. Тот, кто громче – тот и прав. Тот, кто стукнет – тот и главный. А я не стучал. Не кричал. Решал вопросы разговором. И за это был «тряпкой», «пластилином» и «не мужиком».
Вечером я лежал в кровати. Марина уже спала. Я смотрел в потолок. Пять лет. Три-четыре раза в месяц. Это больше двухсот раз. Двести раз мне сказали, что я – не мужчина.
А я мыл яблоко и молчал.
Через два месяца я закончил ремонт. Четыре месяца работы. Каждый вечер после основной работы – с семи до одиннадцати. Суббота – целый день. Воскресенье – целый день.
Ванная – с нуля. Стяжка, гидроизоляция, плитка, сантехника. Кухня – фартук, электрика, фасады перекрасил. Коридор – ламинат, стены, потолочный плинтус. Всё сам. Руки инженера – они не только чертежи делать умеют.
Я посчитал. Если бы нанял бригаду – семьсот тысяч. Минимум. Без материалов – чистая работа. Я сэкономил семье семьсот тысяч рублей. И четыре месяца жизни отдал.
Марина прошла по коридору. Провела пальцем по стене. Посмотрела на плитку в ванной. И сказала:
– Нормально. Только затирка кривовато легла вот тут, у зеркала.
Я присел. Посмотрел. Затирка была ровная. Идеально ровная. Я выверял каждый шов линейкой.
– Где кривая?
– Вот тут. Видишь? – Она ткнула ногтем. Красным, длинным. – Любой мужик может плитку положить. Ты четыре месяца ковырялся.
Суббота. Тёща на кухне. С чаем.
– Мой второй муж, – сказала Валентина Петровна, – за неделю ванну переделал. Правда, потом трубу прорвало, но он хотя бы быстро работал.
Трубу прорвало. Второй муж «быстро работал». И через три года ушёл. Но это – детали.
Я открыл ноутбук. Нашёл прайс-лист компании, которая делает ремонт. Вывел на экран.
– Вот. Стяжка – восемьдесят тысяч. Плитка – сто двадцать. Электрика – пятьдесят. Сантехника – семьдесят. Ламинат – сорок. Покраска – тридцать. Итого – семьсот десять тысяч. Это то, что я сэкономил. За четыре месяца. Покажи мне второго мужа, который столько сэкономил.
Тёща поставила чашку. Чай плеснул на блюдце.
– Ты всё деньгами меряешь, – сказала Марина. Подбородок выдвинулся вперёд. Верный знак – злится.
– Нет. Я меряю временем. Четыре месяца. Сто двадцать вечеров. Шестнадцать выходных без отдыха. Это моё время. И вместо «спасибо» я слышу «ковырялся».
Марина щёлкнула ногтями по столешнице. Встала. Ушла в комнату. Тёща допила чай. Молча.
Вечером Марина лежала в кровати с телефоном. Экран светился. Я проходил мимо – и увидел уведомление. Сверху, на секунду.
«Вадим: Ты сегодня была огонь на совещании 🔥»
Вадим. Коллега. Марина рассказывала о нём. Начальник отдела продаж. «Решительный». «Уверенный». «Говорит – все слушают».
Я не стал спрашивать. Не стал проверять телефон. Не потому что доверял. Потому что знал – если спрошу, услышу: «Ты ревнуешь? Фу. Настоящие мужики не ревнуют, настоящие мужики уверены в себе».
Ловушка. Скажи что-нибудь – тряпка. Промолчи – тоже тряпка. Вариантов, где я «мужик», в этой системе не существовало.
Я снял очки. Положил на тумбочку. Лёг. Закрыл глаза.
Через месяц Марина позвала гостей. Серёга с женой, Аня с мужем Костей. Суббота, тёщи не было – уехала к сестре. Я приготовил плов. Три часа у плиты: морковь соломкой, мясо кусочками, зира, барбарис, всё как положено. Казан – чугунный, тяжёлый, я его привёз из командировки в Ташкент. Плов получился. Серёга съел три тарелки.
После ужина сидели в гостиной. Разговор шёл ни о чём – работа, дети, отпуска. И тут Марина сказала:
– Вот у нас на работе Вадим. Он слово скажет – все замолкают. Руководитель от Бога. Мужчина. А Глеб у нас – дипломат. Мягонький.
Она улыбнулась. Как будто шутит. Но я видел подбородок. Выдвинут вперёд.
– Не мужик – а пластилин, – добавила она. – Лепи что хочешь.
Тишина. Аня опустила глаза в бокал. Костя кашлянул. Серёга посмотрел на Марину, потом на меня. И сказал:
– Глеб, классный плов. Рецепт дашь?
Попытался перевести. Марина не дала.
– Нет, серьёзно. Вот Костя, – она кивнула на Аниного мужа, – он же нормальный мужик? Костя, ты кулаком по столу бьёшь, когда надо?
Костя побагровел. Аня взяла его за руку.
– Марин, хватит, – сказал Серёга.
– А что «хватит»? Я правду говорю. Глеб – мягкий. Слишком мягкий. Мужчина должен быть твёрдым.
Восемь раз за последний год. При чужих людях. Я считал. Не специально – само запоминалось. Первый раз – у Серёги на дне рождения. Второй – на корпоративе, куда Марина потащила меня к своим коллегам. Третий – в кафе с парой из её фитнес-клуба. И так далее. Восемь раз.
Этот был девятый.
Я встал. Тарелка с остатками плова стояла передо мной. Я положил салфетку рядом. Посмотрел на гостей.
– Извините.
И вышел из комнаты. Не хлопнул дверью. Не сказал ничего Марине. Просто вышел. Ушёл в спальню. Сел на кровати. Снял очки. Протёр. Надел. Снова снял.
Через двадцать минут гости уехали. Я слышал, как Серёга в прихожей говорил жене: «Она совсем берега потеряла». Дверь закрылась.
Марина зашла в спальню.
– Ну и зачем ты ушёл? Испортил вечер. Люди приехали, а ты – как обиженный ребёнок.
Я молчал.
– Вот об этом я и говорю. Ты даже поспорить не можешь. Ни кулаком стукнуть, ни голос повысить. Какой ты мужчина после этого?
Я молчал.
Марина вышла. Хлопнула дверью. Громко. Она умела – громко.
Ночью пришло сообщение от Серёги: «Глеб, она перегнула. Ты нормальный мужик. Я бы не стерпел». Я прочитал. Не ответил. Положил телефон экраном вниз.
Через неделю Марина объявила:
– На Новый год придёт мама. Семейный ужин. И ты наконец покажешь, что ты глава семьи.
Она сказала «покажешь» – как будто отдала приказ солдату на параде. Покажи. Продемонстрируй. Отчитайся.
Я кивнул.
– Хорошо.
Марина удивлённо подняла бровь. Она ждала спора. Сопротивления. Чего-нибудь, за что можно зацепиться и снова сказать «тряпка». А я сказал «хорошо».
– Правда? – спросила она.
– Правда.
Она ушла довольная. Щёлкнула ногтями по дверному косяку. Раз, два, три.
Я сидел на кухне. Очки лежали на столе. Пальцы барабанили по коленям. Пять лет. Больше двухсот раз. «Тряпка». «Не мужик». «Пластилин». При тёще, при гостях, при чужих людях. Ремонт – «ковырялся». Зарплата – не обсуждается. Плов – ни одного «вкусно», только «Вадим сказал, все замолкли».
Вадим. Я представил этого Вадима. Решительный. Уверенный. «Огонь на совещании». Интересно, Вадим знает, что замужняя женщина рассказывает о нём мужу как об эталоне?
Я позвонил Кольке. Друг с института. Прямой, как рельс. Говорит что думает.
– Колян, вопрос.
– Давай.
– Жена пять лет говорит, что я не мужик. Потому что не бью кулаком по столу.
Пауза.
– И что ты собираешься делать?
– Ударить кулаком по столу.
Колька молчал секунды три.
– Ну наконец-то.
Тридцать первое декабря. Тёща приехала к четырём. С тортом и пакетом «мудрых советов» на телефоне – я видел, как она листала какой-то паблик в прихожей, пока снимала сапоги.
– С наступающим, зятёк! – Валентина Петровна обняла воздух рядом со мной. – Ну что, в этом году мужиком станешь?
Она засмеялась. Громко, через «ха!».
Марина вышла из кухни. Фартук, красные ногти, подбородок – вперёд.
– Мам, он обещал. Сегодня покажет, кто в доме хозяин.
– Ой, Маринка, я поверю, когда увижу!
Снова смех. Вдвоём. Весёлые. Дружные. Против меня.
Я накрыл стол. Сам. Салат оливье – три часа. Холодец – со вчерашнего дня, двенадцать часов варки. Селёдка под шубой. Горячее – курица с картошкой. Всё сам. Марина «украшала» – поставила свечку и салфетки веером.
Сели за стол. Восемь вечера. Телевизор бубнил. Тёща разлила шампанское. Марина подняла бокал.
– За Новый год! И за то, чтобы мужчины были мужчинами!
Тёща звякнула бокалом:
– За мужчин! Настоящих!
Обе посмотрели на меня. С ожиданием. Как зрители в цирке ждут, когда тигр прыгнет через обруч.
Я выпил. Поставил бокал. Взял вилку. Ел молча. Марина подкладывала тёще салат. Тёща жевала и комментировала:
– Холодец хороший, Глеб. Но мой первый муж делал с хреном. Ядрёным. Вот это был холодец.
– Мам, Глеб хрен не ест.
– Вот и я о чём, – тёща хмыкнула. – Мужик, который хрен не ест, – это несерьёзно.
Обе засмеялись. Я жевал курицу. Считал. Раз. Два. Три. Четвёртый за вечер. Мы за столом сорок минут.
– Глеб, – Марина откинулась на стуле, – ну? Ты обещал. Покажи маме, что ты глава семьи.
– Да, зятёк, – тёща скрестила руки. – Удиви нас. Ударь кулаком по столу. Хотя бы раз в жизни.
Марина улыбнулась. Подбородок вперёд. Ногти – по столешнице. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Я поставил вилку. Медленно. Положил рядом с тарелкой. Ровно.
Потом снял очки. Аккуратно сложил дужки. Положил на стол. Рядом с вилкой.
Без очков мир расплылся. Но мне не нужно было видеть чётко. Я и так знал, что передо мной.
Я поднял правую руку. Сжал кулак. И ударил.
По столу.
Тарелки подпрыгнули. Бокал Валентины Петровны опрокинулся – шампанское потекло по скатерти. Свечка упала. Салфетки, сложенные веером, разлетелись.
Звук был – как выстрел в пустой комнате. Гулкий. Тяжёлый. Мои сто шестьдесят пять тысяч в месяц, мой ремонт за семьсот тысяч, мои пять лет молчания – всё это вошло в этот удар.
Марина вздрогнула. Тёща отшатнулась. Стул скрипнул по полу.
Тишина. Абсолютная. Даже телевизор, казалось, замолчал.
Я посмотрел на Марину. Без очков – расплывчато. Но подбородок я видел. Он больше не выдвигался вперёд.
– Вот, – сказал я. Тихо. Как всегда. – Ударил. Кулаком. По столу. Как ты просила. Пять лет просила. Двести с лишним раз. Получила.
Марина открыла рот. Я не дал ей говорить.
– Теперь слушай. У тебя час. Собирай свои вещи. И мамины. Вон те сумки, в которых я таскал твои покупки каждые выходные, – они в шкафу. Бери. Складывай.
– Ты что–
– Я стал настоящим мужиком. Как ты хотела. Настоящий мужик решает. Я решил. Ты здесь больше не живёшь.
Валентина Петровна вскочила:
– Да ты спятил! Марина, он спятил! Звони в полицию!
– В полицию? – Я надел очки. Мир стал чётким. – За что? Я ударил по столу. Не по человеку. По столу. Как вы обе просили. Каждую субботу. Пятьдесят два раза в год. Пять лет.
Марина стояла с открытым ртом. Ногти не щёлкали. Подбородок не двигался.
– Ты не посмеешь, – сказала она.
– Уже посмел. Сумки в шкафу. Час. Время пошло.
Я вышел из кухни. Сел в прихожей на банкетку. Достал телефон. Открыл заметки. Перечитал. Цифры. Пять лет. Больше двухсот упрёков. Восемь публичных унижений. Семьсот тысяч сэкономленного ремонта. Сто шестьдесят пять тысяч зарплаты против сорока восьми. Один казан из Ташкента. Один плов на три тарелки для Серёги. Ни одного «спасибо».
Из кухни доносились голоса. Тёща – громко, визгливо. Марина – тише, растерянно. Потом шаги. Шкаф открылся. Вещи. Шуршание пакетов.
Через сорок минут Марина стояла в прихожей. Две сумки – те самые, в которых я таскал её покупки. Тёща рядом, в шубе, с тортом под мышкой.
– Ты пожалеешь, – сказала Марина.
– Может быть, – ответил я. – Но не сегодня.
– Отец бы–
– У тебя нет отца. Он ушёл, когда тебе было четыре. Как и второй муж твоей мамы. Оба ушли. Потому что ваша семья умеет делать одно – выдавливать мужиков. Вот и меня выдавили. Поздравляю.
Тёща побагровела. Открыла рот, закрыла. Схватила торт крепче и вышла. Марина стояла ещё секунду. Смотрела на меня так, будто видела впервые.
Потом вышла.
Дверь закрылась. Щелчок замка. Тихий. Не хлопок – щелчок.
Я сидел на банкетке. В прихожей пахло Марининым парфюмом. Сладким, тяжёлым. И ещё – тёщиным тортом. Бисквитным.
Запахи висели в воздухе, а людей уже не было.
Я посидел минуту. Потом встал. Прошёл на кухню. Стол – разгромленный. Шампанское на скатерти. Опрокинутый бокал. Салфетки на полу. Свечка закатилась под стул.
Я убрал. Протёр стол. Поставил чайник. Достал чашку – одну. Заварил чай. Сел.
Тихо. Так тихо, что слышно, как тикают часы на стене. Те самые, которые я повесил, когда делал ремонт. Марина сказала тогда: «Криво висят». Они висели ровно.
Телефон зажужжал. Колька: «С Новым годом! Как прошло?»
Я написал: «Ударил кулаком по столу».
Три секунды. Ответ: «Ну наконец-то. С Новым годом, мужик».
Я поставил телефон экраном вниз. Пил чай. За окном начали взрывать петарды. Салют – где-то далеко, разноцветные вспышки в чёрном небе. Куранты по телевизору я пропустил. И ладно.
Прошло полтора месяца. Марина живёт у матери. Подала на раздел имущества. Тёща пишет в соцсетях, что я «абьюзер» и «поднял руку». Я ударил по столу. Не по человеку. Но в её версии – «поднял руку». Три подруги тёщи поставили злые смайлики. Одна написала: «Все мужики одинаковые». Другая: «Держись, Мариночка!»
Серёга написал: «Ты всё правильно сделал. Аня согласна». Колька позвонил, сказал: «Давно надо было». Двоюродная сестра Марины – Женя – неожиданно написала мне: «Глеб, я тебя понимаю. Она и со мной так. Только я не мужик – мне нечем по столу стукнуть».
А я сижу в пустой квартире. Которую сам отремонтировал. Четыре месяца вечеров. Семьсот тысяч экономии. Ровная затирка у зеркала. Часы на стене – ровно.
Пью чай. В тишине. Впервые за пять лет – в тишине.