– Ты позволяешь ребёнку сидеть в экране?!
Галина Петровна стояла в дверях детской. Палец вытянут – как указка. Тридцать лет в начальной школе – привычка тыкать пальцем осталась навсегда.
Максим сидел на ковре с планшетом. Мультик, звук на минимуме, пятнадцать минут до обеда. Я разрешила. Пятнадцать минут – не два часа.
– Я тридцать лет детей учила, – сказала свекровь и шагнула в комнату. – Планшет убивает мозг. В восемь лет у ребёнка формируются нейронные связи. А ты ему экран суёшь.
Она наклонилась и забрала планшет. Из рук. У восьмилетнего мальчика. Максим дёрнулся – глаза большие, мокрые.
– Бабушка!
– Не «бабушка», а «спасибо, бабушка», – она убрала планшет на верхнюю полку. – Потом скажешь спасибо.
Максим заплакал. Не громко – обиженно, с дрожащей губой. Я вошла, достала планшет, вернула.
– Максим, досмотри мультик и иди обедать.
Галина Петровна посмотрела на меня. Палец замер в воздухе.
– Вот поэтому он у тебя неуправляемый, – сказала она. – Ты ему всё позволяешь. Всё. А потом удивляешься.
Я не удивлялась. Я давно перестала удивляться.
Десять лет мы женаты. Максиму – восемь, Соне – пять. Костя работает вахтой – месяц дома, месяц на Севере. Полгода в год я одна с детьми. Одна – это значит я. Кормлю, купаю, вожу в школу, делаю уроки, укладываю, успокаиваю, сижу с температурой, ищу носки, собираю рюкзаки, стираю, готовлю, убираю. И работаю – удалённо, копирайтером, между прописями и супом.
Свекровь живёт в пятнадцати минутах. После пенсии – три года назад – стала приходить каждый день. Потом – четыре раза в неделю. Без звонка. Своим ключом – Костя дал «на всякий случай».
Восемь лет замечаний. С рождения Максима. Сначала – мягко: «А может, не надо на руках носить? Привыкнет». Потом – настойчивее: «Зачем грудью кормишь после года? Это уже ненормально». Потом – открыто: «Ты делаешь всё неправильно».
Вечером я позвонила Косте. Он был на Севере, связь с перебоями.
– Кость, поговори с матерью. Она опять планшет отобрала. При Максиме.
– Жень, ну она же от любви. Она переживает. Потерпи.
Потерпи. Десять лет – потерпи.
Через два дня она пришла снова. И нашла новый повод.
Вторник. Обед. Галина Петровна привела свою подругу Тамару – «просто заехали, мимо шли». Тамара – женщина в синем пальто, с лаковой сумочкой. Бывшая коллега по школе.
Я поставила чайник. Достала печенье. Дети сидели на кухне – Максим доедал суп, Соня ковыряла сосиску с макаронами.
Галина Петровна увидела тарелку Сони.
– Ребёнок ест сосиски?! – палец-указка. – Сосиски! Это же яд! Нитраты, консерванты. Я тридцать лет детей учила – дети должны есть каши и овощи!
– Галина Петровна, это детские сосиски. Без нитратов. Я проверяю состав.
– Проверяет она, – свекровь повернулась к Тамаре. – Видишь? Сосисками кормит. А потом – гастрит в пятнадцать лет.
Тамара покивала. Отпила чай.
Потом Галина Петровна посмотрела на Соню.
– Почему без колготок? Май месяц, ещё холодно. И волосы – распущены. Девочка должна быть опрятной. Коса. Лента. Колготки.
Соня смотрела на бабушку большими глазами. Ей пять. Она не понимала, что не так. На ней были леггинсы и футболка с единорогом. Волосы – до плеч, чистые.
Тамара кивнула:
– Галя права, деточка. Слушай свекровь – она опытная.
Деточка. Мне тридцать четыре. У меня двое детей, работа и муж на Севере. И я – деточка.
Вечером, когда все ушли, я открыла блокнот. Потёртый, с мягкой обложкой, лежит на тумбочке у кровати. Я начала вести его два года назад – после того, как Костя сказал: «Может, тебе кажется? Мама не каждый же раз».
Каждый. Каждый раз.
Замечание №48: «Сосиски – яд». №49: «Без колготок в мае». №50: «Волосы распущены – неопрятно».
Три замечания за один визит. И подруга в качестве свидетеля, который кивает.
Я позвонила Косте. Показала блокнот по видеосвязи. Перелистала.
– Пятьдесят замечаний за три месяца, Кость. Пятьдесят. Хочешь – прочитаю?
Он смотрел в экран. Лицо усталое, небритое. Вахта – двенадцать часов в день, не до семейных разборок.
– Жень, ну она мать. Она переживает. Не записывай – себе хуже делаешь.
Не записывать – значит забыть. А забыть – значит согласиться, что она права. Что я плохая мать. Что сосиски – яд. Что без колготок – катастрофа. Что мои дети – неуправляемые, избалованные, и всё потому, что я позволяю мультик перед обедом.
Я не перестала записывать.
Ноябрь. Костя на вахте. Я работала – крупный заказ, дедлайн через два дня. Тексты для сайта мебельной фабрики, двадцать страниц, правки от заказчика. Сидела за ноутбуком с девяти утра.
Максим собирал конструктор в гостиной. Соня рисовала рядом. Тихо, спокойно. Редкий час, когда оба заняты и не дерутся.
Ключ в замке. Дверь. Шаги. Галина Петровна – без звонка, как всегда. Куртка на вешалку, тапочки из пакета (свои приносит), прямиком в гостиную.
– Это что? – она посмотрела на конструктор. Пятьсот деталей, космическая станция. Максим собирал третий день.
– Конструктор, бабушка, – сказал он, не поднимая головы.
– Нечего ерундой заниматься, – она наклонилась и забрала пакет с деталями. – Садись за прописи. Третий класс на носу.
– Бабушка, мама разрешила!
– Мама у тебя разрешает всё подряд. Потому что ей наплевать.
Наплевать. Я услышала из комнаты. Через стенку. Каждое слово.
Я вышла. Волосы заплетены в пучок – привычка. Перед каждым разговором со свекровью я заплетаю. Как будто к бою готовлюсь.
Свекровь стояла посреди гостиной. Палец-указка. Очки на кончике носа.
– Женя, я тридцать лет детей учила. Ты растишь их неправильно. Максим к третьему классу читать не будет. Соня – избалованная. Это всё твоё «свободное воспитание».
Максим сидел на полу. Смотрел на нас. Восемь лет. Он уже всё понимал.
– Галина Петровна, – сказала я ровно. – Если вы считаете, что я плохая мать – скажите это Косте. Напрямую. А не мне через детей.
– Я и скажу! – она выпрямилась. – И он согласится! Потому что любой нормальный человек видит, что ты не справляешься!
Я закрыла дверь гостиной. Тихо. Без хлопка. Ушла в спальню. Села на кровать. Пучок давил виски – я расплела, заплела снова. Туже.
Вечером позвонил Костя.
– Жень, мам расстроена. Ты с ней грубо поговорила.
Я молчала. Три секунды. Пять.
– Ты слышишь?
– Слышу.
– Ну что молчишь?
– А что говорить, Кость? Я восемь лет слышу, что я плохая мать. Восемь лет. Каждую неделю. При детях. При подругах. Мне сказать «спасибо»?
Он вздохнул. Шум вахтового посёлка на фоне – ветер, дизель-генератор.
– Ладно. Я поговорю.
Не поговорил. Или поговорил – но ничего не изменилось.
В ту ночь я перечитала блокнот. С первой страницы. Замечание №1: «Зачем грудью после года?» №14: «Ребёнок в луже – это распущенность». №37: «Ты не умеешь готовить – дети едят полуфабрикаты». №89: «Максим дерзит – это от недостатка дисциплины». №142: «Соня плачет слишком много – ты её разбаловала». №198: «Мультики вместо книг – преступление».
Двести сорок семь записей за два года. Двести сорок семь раз мне сказали, что я делаю неправильно. Я – мать, которая полгода в год растит детей одна, работает, готовит, убирает, делает уроки и не спит до трёх. И каждые два дня приходит человек, который тыкает пальцем и говорит: «Ты не справляешься. Я тридцать лет детей учила».
Слова кончились. Все. До единого.
Июнь. Последняя капля.
Костя уехал на вахту в понедельник. Во вторник утром – ключ в замке. Семь тридцать. Я легла в три – работала, заказ горел. Дети спали.
Галина Петровна разбудила Максима. Потом Соню. Сварила кашу – овсяную, на воде, без сахара. Максим любит хлопья с молоком. Соня – бутерброд с сыром. Кашу на воде оба ненавидят.
Я проснулась от плача. Соня стояла на кухне в колготках, которые свекровь натянула ей поверх пижамы. Колготки Соня ненавидит. Каждый раз – война. Я перестала заставлять год назад – врач сказала, что тактильная чувствительность, бывает у детей, не надо мучить.
Соня плакала. Тихо, без истерики – обиженно. Щёки мокрые, губы дрожат.
Максим сидел за столом. Перед ним – миска с кашей. Нетронутая.
– Мама сказала – можно без колготок! – он смотрел на бабушку с вызовом, которого я за ним раньше не знала.
Галина Петровна стояла у плиты. Фартук мой – взяла без спроса. Палец-указка – в сторону Максима.
– Мама ваша не справляется. Я вижу. Тридцать лет опыта – я вижу.
Я стояла в дверях кухни. Босая, в футболке, волосы после подушки. Четыре часа сна. Глаза горели.
И я вдруг поняла: я могу кричать. Могу плакать. Могу снова попросить Костю «поговорить». Могу записать в блокнот замечание №248. И ничего не изменится. Ничего. Потому что слова – любые, мои, Костины, чужие – для неё не работают. Она уверена, что права. Тридцать лет опыта. Она знает, «как надо».
Я сняла с Сони колготки. Вытерла ей слёзы. Поставила хлопья с молоком. Максим начал есть.
Потом я сварила себе кофе. Села напротив свекрови. Она смотрела на меня – палец замер, рот приоткрыт. Она ждала спора. Ждала моих слов. Привычного сценария: я возражаю – она давит – я ухожу – она побеждает.
– Галина Петровна, – сказала я. – Вы считаете, что я воспитываю неправильно.
– Считаю, – она кивнула. – И не я одна.
– Вы педагог с тридцатилетним стажем.
– Да.
– Хорошо. Покажите, как надо. Дети – ваши на месяц. Я улетаю.
Она моргнула. Палец опустился.
– Что?
– Я купила путёвку. В Таиланд. Двадцать восемь дней. Вылет в субботу. Дети остаются с вами.
Тишина. Максим перестал жевать. Соня смотрела на меня – большие глаза, ложка в руке.
– Ты шутишь, – сказала свекровь.
– Нет. Вы восемь лет говорите, что я не справляюсь. Двести сорок семь замечаний – я записывала. Вот блокнот.
Я положила на стол. Потёртый, с мягкой обложкой. Двести сорок семь строчек. Даты, цитаты, ситуации.
– Покажите мне, как надо. Тридцать лет опыта. Двое детей. Один месяц. Справитесь?
Она смотрела на блокнот. Потом на меня. Потом на детей.
– Женя, это безответственно.
– Безответственно – восемь лет говорить матери, что она плохая мать. При её детях. Вот это безответственно.
Я встала. Ушла в спальню. Заплела пучок. Расплела. Заплела снова. Руки тряслись. Но решение было принято.
Позвонила Косте. Он молчал пять секунд.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Путёвка куплена. Восемьдесят девять тысяч.
– Жень.
– Кость, восемь лет. Двести сорок семь замечаний. Ты на вахте полгода. Я одна. И каждые два дня – твоя мама с указкой. Я больше не могу.
– Мама справится?
– Она тридцать лет детей учила. Вот пусть и покажет.
Он помолчал. Потом сказал:
– Ладно. Я позвоню ей.
В субботу я уехала в аэропорт. Сумка – маленькая, десять килограммов. Паспорт. Телефон. Зарядка.
В зеркале такси – моё лицо. Пучок. Привычный, тугой, боевой. Я потянула резинку. Волосы упали на плечи. Впервые за сколько я помню – распущенные.
Свекровь стояла в прихожей с детьми. Максим держал меня за руку.
– Мам, ты вернёшься?
– Через двадцать восемь дней. Я буду звонить каждый вечер.
Соня прижалась к ноге. Молчала. Не плакала. Просто держала.
Я поцеловала обоих. Вышла. Дверь закрылась.
В аэропорту я сидела у гейта. Волосы распущены. Телефон в руке. Набрала Костю.
– Улетаю.
– Лети. Я маме позвонил. Она готова. Злится, но готова.
– Пусть злится. Пусть покажет, как «надо».
Двадцать восемь дней. Таиланд. Море, тишина, никаких указок. И каждый вечер – видеозвонок. Максим рассказывал: «Бабушка заставляет прописи делать три раза в день. Я устал». Соня молчала. Потом говорила: «Мам, приезжай».
На одиннадцатый день Галина Петровна позвонила сама.
– Женя, Соня отказывается есть кашу. Каждое утро – истерика. Что делать?
– Дайте ей бутерброд с сыром.
– Но это же не завтрак!
– Галина Петровна, это завтрак. Она ест – значит завтрак.
Тишина. Потом:
– Ладно.
На восемнадцатый день – снова звонок.
– Женя, Максим не хочет делать прописи. Говорит, что мама разрешает сначала конструктор.
– Разрешаю. Конструктор развивает мелкую моторику и пространственное мышление. Потом – прописи.
Тишина длиннее.
– Ладно.
Я лежала на шезлонге. Море шумело. Волосы – распущенные, солёные от воды. Телефон на полотенце. Ни одного замечания за восемнадцать дней. Ни одного «я тридцать лет». Впервые за восемь лет.
Прошло два месяца. Я вернулась – загорелая, отдохнувшая, с десятью килограммами сувениров в чемодане. Дети бросились в аэропорту. Максим обхватил за талию. Соня вцепилась в шею.
Свекровь не пришла встречать. Звонила через три дня. Голос другой – тихий, без указки.
– Я не думала, что это так тяжело.
Одна фраза. Без «тридцать лет». Без «я знаю, как надо». Без пальца в воздухе.
Она больше не приходит без звонка. Звонит – спрашивает: «Можно заеду?» Приходит – сидит с детьми, читает книжки, не трогает планшет. Не комментирует обед. Не натягивает Соне колготки. Не забирает у Максима конструктор.
Но и не помогает. Раньше – пусть с критикой, пусть с указкой – но приходила четыре раза в неделю. Варила суп, гуляла с детьми, забирала из школы. Теперь – раз в неделю. Тихо, осторожно, как будто боится сделать что-то не так.
Костя сказал на прошлой неделе:
– Ты доказала. Но мать теперь боится к нам приходить.
– Лучше пусть боится, чем унижает.
Он промолчал. Но я видела – он не согласен. Не до конца.
Блокнот лежит на тумбочке. Я не открывала его два месяца. Последняя запись – №247: «Мама ваша не справляется. Я вижу. Тридцать лет опыта – я вижу».
Двести сорок восьмой записи нет. И не будет.
Максим на прошлой неделе сказал: «Мам, бабушка стала нормальная. Не кричит». Соня ничего не сказала. Но каждый вечер, перед сном, спрашивает:
– Мам, ты больше не уедешь?
Каждый вечер. Два месяца.
– Не уеду, Сонь.
Она кивает. Засыпает. А я лежу и думаю.
Я улетела в Таиланд на двадцать восемь дней. Оставила пятилетнюю дочку и восьмилетнего сына со свекровью, которая восемь лет учила меня воспитывать. Двести сорок семь замечаний. «Тридцать лет опыта». «Ты не справляешься». «Сосиски – яд». «Планшет убивает мозг». «Мама ваша не справляется».
Вот – покажи, как надо. Месяц. Двое детей. Одна.
Она показала. Восемнадцать дней продержалась сама, потом начала звонить. Поняла, что бутерброд – это тоже завтрак, а конструктор – не «ерунда». И замолчала.
Но Соня спрашивает каждый вечер: «Ты больше не уедешь?»
Я перегнула? Я использовала детей, чтобы доказать свекрови? Или это единственный способ остановить человека, который уверен, что знает «как надо»?
Может, хватило бы просто забрать ключ, сказать «не приходите без звонка» и поставить границу. Без Таиланда. Без месяца. Без Сониных глаз каждый вечер.
А может, тот, кто восемь лет не слышит слов – услышит только тишину пустой квартиры с двумя чужими детскими истериками на завтрак.
Я не знаю. Честно – не знаю.
А вы бы как поступили?