Первый раз Джек завыл в два часа ночи.
Мы с Леной заехали в квартиру три дня назад. Коробки ещё стояли в коридоре. Посуда — в пузырчатой плёнке. Кровать собрали, остальное — потом. Первая своя квартира. Ипотека, ремонт, девять месяцев ожидания. Лена повесила занавески и сказала: «Наконец-то дома». Мы уснули в одиннадцать. Счастливые.
В два часа ночи из-за стены раздался звук, от которого я сел в кровати рывком. Не лай. Не скулёж. Вой. Протяжный, низкий, вибрирующий — будто кто-то тянул струну внутри стены. Звук шёл не из динамика, не из телевизора — из живого горла. Собачьего горла. Прямо за стеной, отделявшей нашу спальню от соседской квартиры.
Лена проснулась. Прижала подушку к голове.
– Что это?
– Собака.
– Чья?
– Соседская.
Джек выл до пяти утра. Три часа. С перерывами по десять-пятнадцать минут — глотнёт воздуха и снова. Я лежал и слушал. Монтажёр видео — это моя профессия. Я работаю со звуком каждый день. Я различаю частоты на слух. И то, что делал Джек, я мог описать профессионально: основная частота — около 300 герц, обертоны — до 1200, громкость — в пиках за 80 децибел. Разговорная речь — 60. Пылесос — 75. Джек — 80 с лишним. За стеной. В два часа ночи.
Утром я пошёл к соседу. Квартира справа. Позвонил. Открыл мужик лет сорока — растянутая майка, шлёпанцы, зевок без ладони.
– Здорово. Ты новый сосед?
– Да. Костя.
– Валера. – Он зевнул ещё раз. – Чего?
– Собака. Ночью выла. Три часа.
Валера почесал живот.
– А, Джек. Ну да, он воет, когда меня нет. Я на смене был. Сутки через трое, охранник на складе. Он скучает.
– Валер, три часа. Мы не спали.
– Ну а что я сделаю? Она животное. Не понимает. Я ж не могу ей рот заклеить.
Он сказал «она», хотя Джек — кобель. Потом зевнул и закрыл дверь.
Следующая смена Валеры — через четыре дня. Четыре дня тишины. На пятый — Джек завыл в одиннадцать вечера. И выл до четырёх. Пять часов.
Лена утром сидела на кухне. Чашка в руках, глаза закрыты. Она — учительница начальных классов. Подъём в шесть пятнадцать. Первый урок в восемь. Двадцать шесть детей. Попробуй не выспаться — и объяснить второклассникам дроби.
– Купи наушники, — сказала она. — Те, с шумоподавлением. Хоть какие-нибудь.
Я купил. Sony WH-1000XM5. Двадцать восемь тысяч рублей. Лучшее шумоподавление на рынке. Обзоры — пять звёзд. «Не слышно ничего», писали люди. «Абсолютная тишина», обещал производитель.
В следующую Валерину смену я надел наушники. Включил шумоподавление. Лёг. В час ночи Джек завыл. И я его услышал. Не через динамики — через кости. Вой хаски — это не просто звук. Это вибрация. Низкие частоты проходят через стену, через подушку, через пластик наушников, через череп — прямо в мозг. Шумоподавление гасило верхние частоты, убирало шипение, фильтровало фон. Но вой — нет. Вой шёл через стену, как через бумагу.
Двадцать восемь тысяч рублей. Пять звёзд. Бесполезно.
Лена спала с подушкой на голове. Я — в наушниках, поверх подушки. Джек выл. Четыре часа сорок минут. Я засёк.
Я начал считать. Восемь ночей в месяц. Каждые четыре дня — Валерина смена. Иногда — подряд, если подменял кого-то. Восемь ночей — минимум. Шестнадцать, если подмены. Средняя продолжительность воя — четыре с половиной часа. От одиннадцати вечера до трёх-четырёх утра. Иногда — до пяти.
За первый год — девяносто две «воющие» ночи. Я записал каждую. Не из мести — из привычки. Монтажёр. Работаю со звуком. Записать — рефлекс. Микрофон — профессиональный, Rode NT-USB. Таймкоды, дата, время начала, время окончания. Децибелметр на телефоне — среднее значение: 78 дБ. Максимум — 91. Девяносто один децибел — это как отбойный молоток. За стеной. В три часа ночи.
Я написал в управляющую компанию. Первое заявление — «примем меры». Второе — «проведём беседу». Третье — «направим уведомление». Четвёртое — «рассмотрим в установленном порядке». Пятое — без ответа.
Вызвал участкового. Первый раз — пришёл, позвонил Валере, Валера открыл в шлёпанцах, зевнул, сказал: «Извините, она скучает, я на работе был». Участковый выписал предупреждение. Валера кивнул. Джек продолжил выть.
Второй вызов — штраф. Тысяча рублей. Валера заплатил. Не поморщился. Тысяча рублей — это два часа его смены. А вой — пять часов моего сна. Арифметика не в мою пользу.
Третий вызов — участковый пришёл и сказал мне:
– Слушайте, я понимаю. Но формально — собака, а не человек. Она не «шумит», она «издаёт звуки, свойственные её природе». Я могу штрафовать, но суммы — смешные. Подавайте в суд, если хотите.
Суд. За вой собаки. Сколько это будет стоить. Сколько займёт. И что скажет судья — «собака, извините, животное»?
Лена взяла второй больничный за год. Давление — сто сорок на девяносто. Ей тридцать. Тридцать лет и давление гипертоника. От недосыпа. От хаски за стеной.
Ирина Геннадьевна — соседка снизу — встретила меня в лифте. Маленькая, в вязаном платке, руки сложены на сумке.
– Костенька, — сказала она тихо. — Я тоже не сплю. Два года. Но куда жаловаться? Он же не специально. Собака — не виновата.
Двухлетняя бессонница пенсионерки. Шестьдесят восемь лет. Давление, суставы, бессонница. И Джек — каждые четыре дня.
– Ирина Геннадьевна, вы жаловались кому-нибудь?
Она покачала головой.
– Зачем? Он же сосед. Не хочу портить отношения.
Портить отношения. Сто восемьдесят бессонных ночей — не порча. Вой в два часа ночи — не порча. А жалоба — порча.
Я пошёл к Валере. Четырнадцатый раз. Считал. Вёл учёт, как заявления в УК.
– Валера, — сказал я. — Два года. Сто восемьдесят ночей. Моя жена на больничном. Соседка снизу — пенсионерка — не спит. Сделай что-нибудь. Дрессировка, передержка, ошейник антилай. Есть варианты.
Валера стоял в дверях. Майка, шлёпанцы, зевок. Тот же зевок, что и два года назад. Как будто копия.
– Слушай, — сказал он. — Ты мне надоел. Я работаю. Прихожу уставший. А ты — с претензиями. Собака воет — ну воет. Не нравится — переезжай.
И закрыл дверь. Замок щёлкнул. Шлёпанцы зашаркали по коридору.
Я стоял перед закрытой дверью. Лена рядом — пришла со мной, для поддержки. Красные глаза, тёмные круги. Учительница начальных классов с давлением гипертоника.
– Он сказал «переезжай», — сказал я.
– А ты что? — спросила Лена.
– А я — монтажёр. Я работаю со звуком.
Лена посмотрела на меня. Три секунды. Потом в её глазах — красных, уставших — что-то щёлкнуло.
– Костя, нет.
– Костя, да.
– Это безумие.
– Это звукорежиссура.
Валерина следующая смена — через два дня. Я начал готовиться.
Сначала — материал. За полтора года записей у меня скопился архив: двадцать три файла в формате WAV, общая продолжительность — больше ста часов. Я выбрал лучший. Ночь четвёртого ноября, прошлый год. Пять часов сорок минут непрерывного воя. Джек был в ударе — тянул ноты, менял тональность, делал паузы и начинал снова. Профессионально, если честно. Если бы Джек был певцом — у него был бы контракт.
Потом — обработка. Я открыл Adobe Audition. Привычная среда — я в ней работаю каждый день. Усилил низкие частоты — от 80 до 300 герц. Те самые, которые проходят через стены. Через подушки. Через наушники за двадцать восемь тысяч. Через кости черепа. Подавил верхние — чтобы звук не рассеивался, а шёл направленно, басово, утробно. Добавил рандомные паузы — от тридцати секунд до четырёх минут — чтобы не звучало как луп. Чтобы казалось живым. Настоящим. Как будто Джек — прямо за стеной.
Потому что Джек — и был за стеной. Только записанный.
Потом — оборудование. Портативная колонка JBL Boombox — двенадцать тысяч, купил на маркетплейсе. Две напольные колонки — б/у, с Авито, восемь тысяч за пару. Старые, тяжёлые, с хорошими басами. Поставил к стене. К той самой стене, за которой — Валерина спальня.
Лена смотрела на конструкцию.
– Ты серьёзно.
– Абсолютно.
– Он вызовет полицию.
– Днём — не нарушение тишины. По закону — шуметь можно с девяти утра до одиннадцати вечера. Ремонт — с девяти до семи. Музыка — до допустимых децибел. Я включу в десять тридцать утра. Когда Валера ляжет спать после смены.
– Ты знаешь его расписание?
– Два года. Приходит в девять пятнадцать. Душ. Чай. В десять — ложится. Сто восемьдесят ночей наблюдений. Я знаю, когда он чихает.
Лена села на диван. Посмотрела на колонки. На стену. На меня.
– А если не поможет?
– Поможет. Я два года объяснял словами. Не дошло. Дойдёт через уши.
Валера ушёл на смену в восемь утра четверга. Джек остался один. В одиннадцать вечера — завыл. Как обычно. Как по расписанию. Пять часов.
Я не спал. Но на этот раз — не от злости. От предвкушения.
Утром, пятница. Девять двенадцать — шаги в подъезде. Валерина дверь открылась, закрылась. Шлёпанцы по коридору. Душ — двадцать минут. Чайник — свист. Тишина. Десять ноль три — скрип кровати через стену. Лёг.
Я ждал до десяти тридцати. Чтобы заснул. Чтобы провалился. Чтобы тело расслабилось, дыхание выровнялось, мозг отключился. Как мой — каждые четыре дня — в одиннадцать вечера. Перед тем как Джек начинал.
Десять тридцать.
Я включил.
Колонки ожили. Низкий, утробный, вибрирующий вой. Джек — в записи — тянул первую ноту. Длинную, тоскливую, с подрагиванием на верхней точке. Стена задрожала. Я положил ладонь на неё — бетон вибрировал под пальцами.
Через стену — тишина. Секунд пять.
Потом — удар. Кулак по стене. Глухой, тяжёлый.
Я убавил на секунду. Потом прибавил.
Второй удар. Третий. Стучал — кулаком, по стене, ритмично, быстро.
– Выключи! — голос Валеры. Через стену, глухо, но разборчиво.
Я не выключил. Джек в записи взял вторую ноту — выше, с переливом. Пауза — сорок секунд. Тишина. Валера, наверное, подумал — всё. Потом — третья нота. Длинная. С вибрацией.
Стук в дверь. Сильный. Пятеркой.
– Открой! — Валера.
Я не открыл. Сидел на кухне. Наушники — на шее. Впервые за два года — не на голове. Не нужны. Вой шёл от меня — не ко мне.
Телефон зазвонил. Валера. Я не взял. Перезвонил. Не взял. Четырнадцать пропущенных за час.
Четырнадцать. Как мои визиты к нему. Четырнадцать раз я стоял перед его дверью. Четырнадцать раз он зевал, говорил «что я сделаю» и закрывал дверь.
Запись шла. Джек выл — профессионально, с паузами, с переливами. Колонки работали на шестьдесят процентов мощности — больше не нужно. Достаточно, чтобы вибрация шла через стену. Через подушку. Через кости черепа. Через наушники за двадцать восемь тысяч — если бы у Валеры были наушники за двадцать восемь тысяч.
Через два часа стук прекратился. Звонки — тоже. Валера сдался. Или уснул. Или сидел с подушкой на голове — как Лена. Каждые четыре дня. Два года.
Я выключил через пять часов. Ровно. Пять часов сорок минут — как Джек в ту ноябрьскую ночь. Минута в минуту.
Тишина. Стена перестала вибрировать. Колонки — тёплые, разогрелись.
Я сидел на кухне. Лена была на работе. Квартира пустая. Тихо. Так тихо, что слышно холодильник. Я не слышал его два года — за воем.
Телефон зазвонил. Валера. Я взял.
– Ты больной! — заорал Валера. — Ты совсем сдурел! Я после смены! Я не спал!
– Я тоже, — сказал я. — Два года.
– Что — два года?!
– Два года не сплю. Восемь ночей в месяц. Сто восемьдесят ночей. Жена на больничном. Соседка снизу — пенсионерка — не спит. Ты мне сказал: «Не нравится — переезжай». Не нравится, Валера? Переезжай.
Тишина.
– Это был Джек? В записи?
– Да. Профессиональная запись. Усиленные басы. Пять часов сорок минут. Ровно столько, сколько он воет каждую твою смену.
– Ты не имеешь права!
– Имею. Дневное время. С десяти тридцати до четырёх десяти. Допустимый уровень шума в дневное время — до пятидесяти пяти децибел в жилых помещениях. Я включил на сорока пяти. Не нарушил. Проверь.
Я не нарушил. Я считал. Замерял. Калибровал. Два года работы со звуком — и шестьдесят тысяч рублей профессионального оборудования — пригодились.
– Ты псих, — сказал Валера.
– Возможно. Но я — выспавшийся псих. Впервые за два года.
Валера бросил трубку. Я положил телефон на стол. Экраном вверх. Не вниз — вверх. Мне нечего было прятать.
Вечером пришла Лена. Увидела колонки у стены. Посмотрела на меня.
– Включал?
– Включал.
– И как?
– Четырнадцать пропущенных. Стучал кулаком. Орал «выключи». Два часа. Потом сдался.
Лена поставила сумку. Подошла к стене. Приложила ладонь. Стена была тёплая — от колонок.
– Он тебя убьёт, — сказала она.
– Не убьёт. Он охранник. У него смена через три дня.
– И ты снова включишь?
– Если Джек будет выть — включу. На следующее утро. Пять часов. Минута в минуту.
Лена молчала. Потом сняла наушники с шумоподавлением — те самые, за двадцать восемь тысяч. Положила на полку. Впервые за два года — не рядом с кроватью, а на полку.
– Ладно, — сказала она. — Но если он вызовет полицию — ты объясняешь.
Валера не вызвал полицию. Валера вызвал дрессировщика.
Прошёл месяц. Джек — на курсе «антивой». Две недели у специалиста. Потом — дома, с ошейником и программой коррекции. Вой прекратился. Почти. Раз в неделю — минут двадцать. Негромко. Скорее поскуливание, чем вой. Терпимо.
Валера со мной не здоровается. Проходит мимо в подъезде — молча, в шлёпанцах, глаза в пол. Не зевает. Может, высыпается теперь.
Ирина Геннадьевна принесла мне пирог. Вишнёвый, с решёткой из теста.
– Костенька, — сказала она. — Первый раз за два года выспалась. Не знаю, что ты сделал. Но спасибо.
Я не стал рассказывать про колонки. Взял пирог. Вкусный.
Лена спит без наушников. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Норма. Тёмные круги под глазами — почти прошли. Она снова объясняет второклассникам дроби, и голос у неё — спокойный, ровный, выспавшийся.
Наушники висят на крючке в прихожей. На всякий случай.
Колонки я не убрал. Стоят у стены. JBL Boombox и две напольные. Заряженные. Файл — на месте. Пять часов сорок минут, усиленные басы, рандомные паузы.
На всякий случай.