Я стояла у плиты и переворачивала котлеты. За окном темнело, октябрь выдался дождливым, и от радиатора тянуло едва тёплым. Дима должен был прийти с работы через полчаса. Я накрыла на стол, вытерла руки о фартук и вспомнила, что не посмотрела новую серию.
Планшет лежал на диване. Я взяла его, открыла браузер и собиралась вбить название сериала, но страница обновилась сама. Выскочило уведомление Telegram Web.
Я не хотела подглядывать. Честно. Я вообще не из тех жён, которые роются в телефонах. Мы с Димой восемь лет вместе, у меня никогда не было повода сомневаться. Мне и в голову не приходило проверять его переписки.
Но тут я увидела имя. Мама.
Сообщение было не полностью, только первая строчка: Сынок, у меня опять капает кран, вызвала сантехника, отдала три с половиной тысячи.
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри закипает что-то липкое. Три с половиной тысячи. Три дня назад я просила у Димы деньги на коммуналку. Он сказал: Зарплата только через неделю, потерпи.
Я не потерпела. Я открыла чат.
Дальше было хуже. Гораздо хуже.
Мама: Сантехник сказал, стояк менять надо, но я не стала, дорого. Пусть Димка приедет, посмотрит.
Дима: Мам, я занят. Скину тебе на ремонт, как аванс получу.
Мама: И ещё, сынок, у Оленьки день рождения через неделю. Я хочу подарить ей сертификат в СПА. Тысчонок на десять, хороший салон. Не говори Алинке, а то она опять начнёт считать чужие деньги. Это мои дети, я имею право радовать их подарками.
Оленька. Его сестра. Тридцати двух лет от роду, замужем за обеспеченным мужчиной, ездит на новой Тойоте и отдыхает в Турции два раза в год. И ей мама дарит сертификаты. На наши деньги.
Я пролистнула выше. Июль. Мама: Сынок, у меня юбилей, хочу шубу, ту, с норкой. Приценилась, семьдесят тысяч. Димка, ты же не оставишь маму.
Перевод. Шестьдесят восемь тысяч. Число, сумма, комиссия. Всё как на ладони.
Я листала как заведённая. Апрель: ремонт стиральной машины — пятнадцать тысяч. Февраль: Оленьке на операцию (потом выяснилось, просто платная клиника, удаляли папиллому) — тридцать тысяч. Декабрь: предновогодний корпоратив, маме не в чем выйти, платье, туфли, укладка — двадцать две тысячи.
Я закрыла планшет. Открыла снова. Зашла в приложение банка.
У нас с Димой были раздельные счета. Это я настояла три года назад, когда поняла, что не могу уследить, куда утекают деньги. Но полгода назад он попросил добавить его как дополнительного держателя на мою кредитную карту. У меня был высокий лимит, сто пятьдесят тысяч, и хороший льготный период. Дима сказал: Надо запчасти для машины, я быстро верну. Вернул. Через месяц попросил снова. И снова вернул. Я перестала проверять.
Зря.
Я открыла выписку за последний год.
Цифры плыли перед глазами. Сорок семь переводов. Разные суммы. От трёх до семидесяти тысяч. Общая сумма — четыреста семьдесят две тысячи рублей.
Четыреста семьдесят две тысячи.
Я посмотрела на котлеты, которые стыли на тарелке. На салат, заправленный майонезом, который начал оседать. На сервировку. Дима любит, когда красиво. Я расставила тарелки, сложила салфетки треугольниками. Идиотка.
Планшет пискнул. Новое сообщение.
Мама: Ты ещё на работе, сынок? Я в ТЦ зашла, примерила шубу. Знаешь, та, норковая, уже не та. Мне другая понравилась, каракуль. Дороже, правда, девяносто тысяч. Но я похудела, мне любой цвет к лицу.
Дима: Мам, я сейчас занят. Давай вечером.
Мама: Ты только Алинке не рассказывай. А то подумает ещё, что мы её не уважаем.
Я сидела на диване, сжимая планшет, и смотрела на слово уважаем. Мы. Она сказала мы. Она и Дима. Команда. А я кто? Я чужая.
Когда щёлкнул замок входной двери, я не встала. Дима зашёл в прихожую, грохнул сумку, крикнул: Алин, я голодный, что на ужин?
Я молчала.
Он появился на пороге кухни, улыбающийся, уставший, в расстегнутом пальто. Ты чего не встречаешь? – спросил он и посмотрел на стол. Котлеты остыли, салат оплыл. А потом увидел планшет.
Я не стала кричать. Я вообще не кричу. Я просто положила планшет экраном вверх и сказала:
— Дима, когда ты перестанешь врать?
Он замер. Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на экран, потом на меня. Начал расстегивать пальто, пальцы не слушались.
— Ты залезла в мой телефон? — спросил он сдавленно.
— Это планшет. Твой планшет. Ты забыл выйти из Telegram Web. Но дело не в этом, правда?
— Алин, давай спокойно. Это просто переписка. Мама пожилой человек, у неё вечно какие-то проблемы, я не могу ей отказать.
— Пожилой? Ей пятьдесят восемь. Она сдаёт комнату и получает пенсию. Какие проблемы? Шуба? Спа-сертификат для Ольги, у которой муж зарабатывает полмиллиона?
Дима сжал переносицу. Это был его жест. Когда он устал, когда ему тяжело, когда он не знает, что ответить. Раньше я думала, что это трогательно. Теперь я видела только желание сбежать.
— Это просто деньги, — сказал он. — Я всё верну. У меня премия будет в декабре.
— Ты перевёл маме четыреста семьдесят две тысячи за год. И всё это с кредитки, на которую я плачу проценты, если ты не заносишь деньги вовремя.
Он дёрнулся.
— Откуда ты…
— Выписка. Всё открыто.
Дима опустился на стул. Пальто так и висело на одном плече. Он сидел, смотрел в пол и молчал.
Я ждала.
Наконец он поднял голову.
— Это мама. Я не могу ей отказать. Ты не понимаешь, она одна, у неё никого нет, кроме меня и Ольги. А Ольга… Ольга редко помогает. Если я не помогу, кто поможет?
— А я? — спросила я. — Я кто?
— Ты моя жена.
— Тогда почему твоя жена узнаёт о том, куда уходят её деньги, случайно, через открытую вкладку браузера?
Дима не ответил.
— Сколько ещё? — спросила я. — У неё шуба уже есть. Что дальше? Ремонт? Машина? Квартира на море?
Он молчал.
Я встала. Подошла к плите, сняла сковороду. Котлеты прилипли ко дну, масло застыло белыми разводами. Я выкинула их в мусорное ведро. Дима смотрел, как они падают одна за другой.
— Ты чего? — спросил он тихо.
— Ужин отменяется.
— Алин, не будь дурой. Ну ошибся я. Ну не сказал. Думал, само рассосётся.
— Само не рассосалось. Четыреста семьдесят тысяч не рассосалось. Шуба твоей мамы висит в шкафу. А у меня сапоги на каблуке стёрлись, я второй месяц подкладываю стельки, потому что новые купить не могу — на отпуск копила. Помнишь, мы хотели в ноябре в Питер съездить? Я думала, накоплю, посмотрим Эрмитаж, погуляем. Я откладывала три тысячи в месяц.
Я достала из шкафа коробку. Открыла. Там лежали два конверта. В одном — на отпуск, в другом — на чёрный день. Я пересчитала наличные при нём.
— Здесь сорок семь тысяч. Ты перевёл маме в два раза больше только на шубу. И ни разу не спросил меня.
Дима вскочил.
— Прекрати! Мама — не чужой человек! Она жизнь на меня положила, растила, кормила. Я имею право помогать ей!
— Имеешь. Со своей карты. Со своей зарплаты.
Он замер.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Я подошла к столу, взяла планшет. Открыла банк. Нажала управление картами. Дополнительная карта, оформленная на имя Дмитрия.
— Что ты делаешь? — голос Димы сорвался на хрип.
— Закрываю доступ.
— Алина, не смей! У мамы завтра запись к врачу, она хотела картой расплатиться!
— Пусть расплачивается наличными. Или ты скинешь ей со своей.
Я нажала подтверждение блокировки. Система запросила код из смс. Я ввела. Экран моргнул: карта заблокирована.
Дима смотрел на меня так, будто я ударила его мать лично.
— Ты… ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Это моя семья!
— Нет, Дима. Это твоя мать. Моей семьи у нас с тобой, оказывается, никогда и не было.
Он выбежал в коридор. Я слышала, как он набирает номер, слышала его голос, срывающийся на шёпот: Мам, не переживай, это временно, я разберусь, я завтра переведу наличными.
Я стояла посреди кухни и смотрела на два конверта. На отпуск. На чёрный день.
Чёрный день наступил.
Дима вернулся через десять минут. Спокойный, собранный, будто ничего не случилось.
— Алин, давай не будем рубить с плеча. Ты устала, у тебя нервный срыв. Ложись спать, завтра поговорим.
— Завтра я еду к нотариусу.
Он дёрнулся.
— Зачем?
— Вспомнить условия брачного договора. Мы заключали его год назад. Там есть пункт о том, что любые кредитные обязательства, взятые одним супругом без письменного согласия другого, являются личными долгами этого супруга.
Дима побледнел.
— Ты не посмеешь.
— Ты взял за этот год минимум два кредита. Я видела выписки. Один на двести тысяч в мае, второй на сто пятьдесят в августе. Куда они ушли, я могу догадаться. Но доказывать теперь придётся тебе.
— Алина, пожалуйста…
— Пожалуйста что? Чтобы я делала вид, что ничего не видела? Чтобы я дальше платила за твою маму, пока ты будешь врать мне в глаза? Я восемь лет терпела. Восемь лет я слышала, что я чужая, что я плохо готовлю, что у меня нет детей, что я недостаточно зарабатываю, что я не умею угождать твоей матери. Знаешь, что она написала тебе два года назад, когда я лежала в больнице с воспалением лёгких? Она написала: Не дай бог, Алинка долго болеть будет, с работы уволят, и кто тогда ипотеку платить будет?
Дима молчал.
— Ты мне это не показывал. Но я видела. Случайно. Как сегодня.
Я сняла фартук. Аккуратно повесила его на спинку стула. Расправила складки.
— Я уезжаю к подруге. Не звони мне сегодня.
— Алин, ночь на улице.
— Я вызвала такси.
Он не пытался меня остановить. Стоял посреди кухни, сжимая пальцами край стола, и смотрел, как я натягиваю сапоги. Стёртые каблуки. Надо будет купить новые.
Я взяла сумку. Конверты с деньгами положила во внутренний карман. Ключи от квартиры оставила на тумбочке.
Уже у двери я обернулась.
— Дима. С завтрашнего дня ты будешь кормить маму сам. Посмотрим, насколько хватит твоей зарплаты на троих.
Я закрыла дверь. За ней было тихо.
Лифт долго не приходил. Я стояла на лестничной клетке, слушала, как гудит лампочка, и вдруг поняла: он даже не вышел за мной. Не крикнул в прихожей: Алина, вернись, давай поговорим. Не побежал догонять.
Стоит на кухне. Смотрит на остывшую сковороду. Думает, что завтра всё уладится.
Не уладится, Дима.
Лифт приехал. Двери открылись, пахнуло железом и чужими сигаретами.
Я нажала кнопку первого этажа.
Восемь лет. Четыреста семьдесят две тысячи. И ни одного раза он не сказал маме: нет.
Я вышла из подъезда. Октябрьский ветер ударил в лицо. На небе не было звёзд, только низкие тучи, подсвеченные городом.
Таксист переспросил адрес. Я назвала улицу, где живёт Ленка, моя подруга. Он кивнул и включил поворотник.
Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на светофоры, на людей, которые бежали по лужам. И думала о том, что завтра у свекрови заблокируется карта. И она поймёт: сын больше не принесёт ей деньги на завтрак.
Интересно, о чём она подумает сначала? О том, что я злая стерва? Или о том, что восемь лет кормушка работала без перебоев, а теперь её выдернули из розетки?
Телефон пискнул. Сообщение от Димы: Мама расстроена. Ты перегнула палку.
Я не ответила.
Мы ехали в сторону Ленкиного дома, и дворники ритмично стирали капли с лобового стекла. Чисто. Пусто. Начать сначала.
Я открыла заметки и написала: Завтра. Банк. Нотариус. Адвокат.
Потом стерла слово адвокат.
Нет. Сначала банк. Потом брачный договор. Потом разговор.
Я закрою всё. Все карты, все доступы, все лазейки.
Пусть сами.
Телефон пискнул снова. Ленка: Чай будешь? Я выключила экран и не стала отвечать.
Чай будет потом. Сначала война.
Я ночевала у Ленки. Она постелила мне на раскладном кресле, долго грела чайник, пыталась расспрашивать, но я молчала. Сидела, обхватив ладонями горячую кружку, и смотрела в одну точку. Ленка вздыхала, укрывала меня пледом и говорила: завтра всё решится. Я кивала, хотя внутри уже знала — сегодня ничего не решится. Завтра тоже. Всё будет решать только тот шаг, который я сделаю утром.
Я не спала. Лежала с открытыми глазами, слушала, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту, и прокручивала в голове цифры. Четыреста семьдесят две тысячи. Сорок семь переводов. Два кредита. Один на двести тысяч, второй на сто пятьдесят. Шуба. Сантехник. Спа-сертификат. Операция, которой не было. И главное — даже не деньги. Главное — ложь. Каждодневная, привычная, будничная. Он врал легко, как дышит. Наливал мне чай, целовал в щёку перед сном и тут же писал маме: не говори Алинке.
В шесть утра я встала. Ленка ещё спала, уткнувшись носом в подушку. Я умылась ледяной водой, нашла в сумочке помаду, подкрасила губы. Зачем — не знаю. Для брони. Для маски. Чтобы в банке смотрели не на опухшую от бессонницы тётку, а на женщину, которая знает, что делает.
Я вышла на улицу. Город просыпался, пахло мокрым песком и свежим хлебом из соседней пекарни. Я поймала такси и назвала адрес головного отделения банка. То, куда мы с Димой приходили оформлять ипотеку. Где менеджер улыбалась и поздравляла нас с приобретением жилья. Где я чувствовала себя взрослой и счастливой.
Сегодня счастья не было. Была холодная решимость.
В банке было малолюдно. Я подошла к терминалу электронной очереди, нажала Блокировка карт и обслуживание счетов. Талончик выпал с номером сто двенадцать. На табло горел девяносто восьмой. Я села на жёсткий пластиковый стул и принялась ждать.
Рядом женщина в пуховом платке ругалась с операционисткой по телефону. У неё заблокировали пенсионную карту, она кричала, что это беззаконие, что она будет жаловаться в прокуратуру. Я слушала её сбивчивый голос и думала о том, как быстро люди привыкают к деньгам, которые приходят сами. Как начинают считать их своей неотъемлемой частью, своим продолжением. Свекровь тоже привыкла. Восемь лет Дима переводил ей регулярно, как зарплату. Она планировала покупки, копила на мечты, жила на широкую ногу. И всё это время кормушкой была я.
Сто двенадцать загорелось красным. Я подошла к окошку.
Девушка-операционист подняла глаза, улыбнулась профессиональной улыбкой.
— Здравствуйте, слушаю вас.
— Мне нужно заблокировать дополнительную карту, оформленную на имя Дмитрия Алексеевича Соколова. Держатель основного счёта — я, Алина Сергеевна Соколова.
Девушка застучала по клавиатуре.
— Ваш паспорт, пожалуйста.
Я протянула документ. Она сверила данные, ещё раз посмотрела в экран.
— Карта активна, лимит сто пятьдесят тысяч, остаток… семь тысяч четыреста рублей.
— Я знаю. Блокируйте.
— Вам нужна перевыпуск карты или полное закрытие дополнительного доступа?
— Полное закрытие. Чтобы карта больше не функционировала. Никаких перевыпусков, никаких восстановлений. Только с моего личного заявления и при личном присутствии.
Девушка кивнула.
— Вам нужно написать заявление на отзыв доверенности. Это стандартная процедура. Дополнительный держатель будет уведомлён об отзыве доступа автоматически, смс-сообщением.
— Отлично.
Я взяла ручку. Бланк лежал передо мной, клеточки, строчки, графы. Моя фамилия. Номер счёта. Номер карты. Я вывела дату — пятнадцатое октября. Подпись поставила твёрдо, без дрожи.
— Готово, — сказала я, протягивая заявление обратно.
Девушка вбила данные, нажала Enter.
— Карта заблокирована. Доверенность аннулирована.
Я выдохнула. Первый шаг сделан.
— И ещё, — добавила я. — Мне нужна полная выписка по кредитному счёту за последние двенадцать месяцев. С детализацией транзакций.
— Вам в распечатанном виде?
— Да. И заверьте, пожалуйста, печатью.
Девушка посмотрела на меня с лёгким любопытством, но вопросов задавать не стала. Принтер зажужжал, выплёвывая длинную ленту бумаги. Цифры, даты, суммы. Всё, что он переводил маме. Всё, что я оплачивала своими процентами.
Я сложила листы в папку. Спасибо, сказала я. И вышла на улицу.
Там меня ждал телефонный звонок.
Дима.
— Ты заблокировала карту? — голос его был сиплым, будто он не спал всю ночь. Или кричал.
— Да.
— Алина, ты с ума сошла? У мамы сегодня приём у кардиолога, она записана в платную клинику, у неё всё расписано!
— Пусть заплатит наличными.
— У неё нет наличных! Ты же знаешь, она картой привыкла!
— Дима, это не моя проблема. Ты хотел, чтобы я не лезла в ваши семейные дела. Не лезу. Разбирайтесь сами.
Он замолчал. Я слышала его дыхание в трубке, прерывистое, тяжёлое.
— Ты не понимаешь… Она сейчас в истерике. Звонила мне, плакала. Говорит, что ты специально, что хочешь её унизить.
— Я ничего не хочу. Я просто убрала свои деньги из доступа посторонних людей.
— Мама не посторонняя!
— Для меня — да.
Тишина. Длинная, колючая.
— Значит, вот как, — сказал он наконец. — Восемь лет прожили, и я теперь посторонний?
— Ты сам выбрал этот статус, Дима. Вчера, когда сказал, что я чужая. Или ты забыл?
Он не ответил.
— Я сейчас приеду, — сказал он. — Мы должны поговорить.
— Не надо. Я занята.
— Чем ты можешь быть занята? Ты взяла выходной?
— Да. Очень важные дела.
— Какие, интересно?
Я посмотрела на небо. Серое, низкое, обещающее дождь. Мимо прошла женщина с коляской, ребёнок смеялся, тянул ручки к голубям.
— Нотариус, — ответила я. — Потом адвокат.
Дима выдохнул. Коротко, резко, будто ему ударили под дых.
— Алина, не делай глупостей.
— Это не глупости, Дима. Это брачный договор. Ты его подписывал. Читал?
— Я читал, но это же формальность…
— Формальность, которая сейчас определит, кому достанутся твои кредиты. Потому что я платить по ним не собираюсь.
Он снова замолчал. Надолго. Я уже хотела сбросить вызов, когда он заговорил — тихо, почти шёпотом.
— Ты правда готова разрушить нашу семью из-за денег?
Я закрыла глаза. Восемь лет. Восемь лет я была удобной. Не скандалила, не проверяла, не требовала. Закрывала глаза на его командировки, в которых он не был, на поздние возвращения, на странные звонки, которые он уносил на балкон. Деньги были только верхушкой. Но именно они оказались той соломинкой, которая переломила спину верблюду.
— Дима, — сказала я устало. — Семья рухнула не из-за денег. Семья рухнула, когда ты выбрал маму. Не меня. Не нас. Её. Ты не защитил меня ни разу за восемь лет. Ни разу не сказал ей: мам, хватит. Ни разу не встал между нами. И я устала быть одна в этом браке.
Я сбросила вызов.
Телефон тут же зазвонил снова. Я нажала отбой. Ещё звонок. Отбой. На третьем я просто выключила звук и убрала аппарат в сумку.
Нотариус находился в соседнем переулке. Я шла пешком, перешагивая через лужи, сжимая в руках папку с выписками. Листья падали с тополей, мокрые, тяжёлые, прилипали к асфальту. Я думала о том дне, когда мы подписывали брачный договор.
Год назад. Дима тогда был против. Говорил: ты не доверяешь мне, зачем эти бумажки, мы же любим друг друга. А я настояла. Ирония судьбы — именно эта бумажка, которую он ненавидел, теперь станет моим единственным оружием.
Нотариус Анна Викторовна приняла меня без записи. Она помнила нашу с Димой пару, кивнула, пригласила в кабинет.
— Что случилось, Алина Сергеевна?
Я выложила на стол выписки. Брачный договор. Паспорт.
— Мне нужно официальное подтверждение, что пункт о раздельных кредитных обязательствах действителен. И консультация: могу ли я требовать признания кредитов, взятых мужем без моего ведома, его личными долгами?
Анна Викторовна надела очки. Долго изучала документы, шевелила губами, перелистывала страницы. На столе у неё стоял кактус в керамическом горшке. Маленький, колючий, с красноватым отливом. Я смотрела на этот кактус и думала: даже у него есть иголки, чтобы защищаться. А у меня не было. Всю жизнь я была удобной, покладистой, неколючей. Расплачивалась за доброту своей спиной.
— Формально вы правы, — сказала Анна Викторовна, откладывая бумаги. — Пункт семь, параграф третий: любые кредитные обязательства, взятые одним из супругов без нотариально заверенного согласия другого супруга, признаются личными долгами заёмщика. Если вы не давали письменного согласия на эти кредиты, то и ответственность по ним не несёте.
— Я не давала. Я даже не знала о них.
— Тогда вы можете не платить. Банк будет требовать погашения с вашего мужа как с единоличного заёмщика.
— А если у него нет средств?
— Это его проблемы. Кредитные истории у вас теперь раздельные. В рамках брачного договора вы имеете право на раздел имущества без учёта этих долгов.
Я кивнула. Спокойно. Ровно.
— Что вы планируете делать дальше? — спросила Анна Викторовна.
— Подавать на развод. И требовать соблюдения брачного договора.
Она сняла очки, посмотрела на меня поверх оправы.
— Вы уверены? Ваш муж подписывал этот документ, но он может оспаривать его в суде. Скажет, что подписывал под давлением, что не понимал смысла…
— Пусть попробует. У меня есть переписка, где он хвастается маме, как удачно женился и какая у него умная жена, которая всё по полочкам разложила. Это не похоже на подпись под давлением.
Анна Викторовна усмехнулась.
— Вы всё предусмотрели, Алина Сергеевна.
— Нет. Но учусь.
Я вышла от нотариуса через час. В сумке лежала заверенная копия брачного договора с пометками, распечатанный список моих прав и обязанностей, консультация по разделу имущества. Я чувствовала странную пустоту внутри. Не боль, не облегчение. Просто пустоту, которую надо чем-то заполнить.
Телефон, который я наконец включила, взорвался уведомлениями.
Семнадцать пропущенных от Димы.
Два от свекрови.
Три от Ленки.
И одно смс. С незнакомого номера.
Я открыла.
Алина, это Валентина Ивановна. Дима не в курсе, что я вам пишу. Нам надо встретиться. Я не прошу денег. Просто поговорить. Мне очень нужно.
Я перечитала сообщение три раза. Свекровь. Которая восемь лет называла меня чужая и нахлебница. Которая требовала от сына не рассказывать мне про переводы. Которая сейчас, когда кормушка сломалась, вдруг захотела поговорить.
Я не ответила.
Я села на скамейку в сквере, смотрела на мокрых голубей и думала. Она не извинится. Такие, как она, не извиняются. Она придумает что-то другое. Скажет, что больна. Что врачи поставили страшный диагноз. Что ей осталось мало времени, а сын — единственная опора. Я слышала эти сказки от неё много раз. Каждый раз, когда нужно было выбить из Димы деньги, у неё находилась новая болезнь.
Я нажала ответ. Коротко.
Я занята. Вопросы по финансам решайте с сыном.
Отправила и заблокировала номер.
Не знаю, зачем она писала. Может, надеялась разжалобить. Может, хотела при личной встрече надавить на жалость, заставить меня устыдиться собственной жестокости. Но я больше не играю в эти игры. Я вышла.
День клонился к вечеру. Я вернулась к Ленке, скинула мокрые сапоги, прошла на кухню. Ленка грела суп, обернулась на пороге.
— Ну как ты? — спросила она тихо.
— Нормально. Карту заблокировала. У нотариуса была.
— И что теперь?
— Теперь буду жить.
Ленка вздохнула, поставила передо мной тарелку.
— Димка звонил. Три раза. Спрашивал, где ты. Я сказала, что не знаю.
— Спасибо.
— Алин, — Ленка присела напротив. — Ты уверена, что это конец? Может, ещё можно спасти?
Я помешивала суп ложкой. Горячий пар поднимался к лицу.
— Знаешь, Лен, я восемь лет пыталась спасти то, чего не существовало. Я думала, у нас семья. А у него была мама, которая требовала, и я, которая обеспечивала. Он не муж мне был. Он перевозчик денег.
Ленка молчала.
— Вчера он сказал: ты чужая. Не в ссоре, не сгоряча. Спокойно так, веско. Я чужая. После восьми лет брака, ипотеки, общих планов. И я вдруг поняла: он прав. Я там чужая. Всегда была. Просто не хотела замечать.
Я отложила ложку. Есть не хотелось.
— Я подам на развод на следующей неделе. Соберу документы и подам.
— А квартира? — Ленка боялась этого вопроса, но спросила.
— Квартира моя. Добрачные накопления, плюс я платила ипотеку из своей зарплаты. По брачному договору она остаётся мне.
— Он отдаст?
— Придётся.
Ленка покачала головой.
— Страшно всё это.
— Страшно, — согласилась я. — Но ещё страшнее проснуться через двадцать лет и понять, что ты всю жизнь платила за чужую шубу.
Ночью мне снова не спалось. Я лежала на раскладном кресле, смотрела в потолок и перебирала в памяти события дня. Банк. Нотариус. Смс от свекрови. Звонки мужа. Всё смешалось в комок, который давил изнутри.
Телефон слабо светился на тумбочке. Я взяла его, открыла галерею. Нашла наши с Димой фотографии. Восемь лет, уместившиеся в несколько десятков снимков. Свадьба. Первая ипотека. Ремонт. Пикник на озере. Я улыбалась, он обнимал меня за плечи. Счастливые люди. Наверное, это был хороший фильм. Жаль, я не знала, что он в жанре фэнтези.
Я удалила все фотографии.
Сначала одну, потом другую, потом выделила всё сразу и нажала корзина. Экран мигнул — удалено. И стало легче. Будто я вынула из груди что-то лишнее, чужеродное, давно мешавшее дышать.
Утром я проснулась от звука сообщения. Спросонья показалось, что это Дима. Но нет. Номер был незнакомый, но я сразу поняла, кто это.
Ольга. Его сестра.
Алина, привет. Это Оля. Мама в больнице, давление двести. Если с ней что-то случится, это будет на твоей совести. Ты довольна?
Я смотрела на экран. Солнце било в окно, Ленка гремела посудой на кухне, где-то за стеной играла музыка. Обычное утро обычного дня.
Я набрала ответ.
Оля, у твоей мамы есть ты. И Дима. Вы её дети. Разбирайтесь сами. Я здесь больше не кассир.
Отправила. И выключила телефон.
Сегодня я поеду в суд. Узнаю, какие документы нужны для развода. Сегодня я сделаю следующий шаг.
А они пусть считают мою совесть. Мне уже всё равно.
Утром я проснулась от того, что за окном кто-то громко разговаривал. Ленкина квартира выходила окнами во двор, там бабушки уже оккупировали скамейки, обсуждали коммуналку и соседского кота. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в белый потолок. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом, а голова на удивление ясной.
Ленка ушла на работу, оставила на столе ключи и записку: Чай в термосе, суп в холодильнике. Не сдавайся.
Я улыбнулась. Ленка всегда верила в меня больше, чем я сама.
Я медленно пила чай, смотрела в окно. Двор жил своей жизнью: мужчина грузил мешки в багажник, женщина везла коляску, дети бегали вокруг песочницы. Обычный день. У меня внутри всё замерло в ожидании — словно перед прыжком в холодную воду.
Я достала телефон. Включила.
Двадцать три пропущенных. Семнадцать от Димы, три от Ольги, два от неизвестных номеров, ещё один — от свекрови, хотя я её блокировала. Видимо, сменила сим-карту.
Я удалила все уведомления, не читая.
Сегодня мне нужно было в суд. Узнать, какие документы требуются для расторжения брака. Я оделась, накрасилась минимально, убрала папку с выписками в сумку. Уже у двери меня остановил звонок.
Ольга. Настойчиво, вновь и вновь.
Я взяла трубку. Молчала.
— Алина, не бросай трубку, — голос Ольги был резкий, металлический. — Нам надо встретиться.
— Зачем?
— Затем, что ты ведёшь себя как эгоистка. Мама в больнице, у неё гипертонический криз, врачи говорят, что это на нервной почве. Ты этого добивалась?
— Оля, я никого в больницу не клала. И нервную почву твоей маме не удобряла.
— Прекрати паясничать! — Ольга повысила голос. — Дима ночами не спит, у него работа летит к чертям, он на взводе. Ты рушишь семью, тебе не стыдно?
Я прислонилась спиной к стене в прихожей. Стыдно. Интересное слово.
— Оля, скажи честно: ты сама веришь в то, что говоришь? Или просто отрабатываешь роль адвоката?
— Что? — опешила она.
— Ты звонишь мне спустя восемь лет, в течение которых мы общались исключительно на семейных праздниках и в мессенджере. Ты никогда не интересовалась моим мнением, не спрашивала, как у меня дела. И вдруг такая активная позиция. Почему?
Ольга замолчала. Я слышала её дыхание в трубке, прерывистое, злое.
— Потому что ты тронула маму, — выдохнула она наконец. — Мама — святое.
— Мама — взрослый дееспособный человек, который получает пенсию и сдаёт комнату. Она не нуждается в моём содержании. И никогда не нуждалась.
— Ты просто не понимаешь, — Ольга перешла на шипящий шёпот. — У мамы сложности. Она не может работать, у неё здоровье слабое. А тут ещё ты со своими картами…
— Какие сложности? — перебила я. — Конкретно.
— Что?
— Назови мне конкретную сложность. Не общие слова, а факт. Почему твоя мама не может оплатить свои расходы из своих доходов?
Ольга запнулась.
— Это не твоё дело.
— Вот именно. Не моё. Поэтому не вмешивай меня в это.
Я сбросила вызов.
Руки слегка дрожали. Я посмотрела на них, сжала в кулаки. Нет. Я не боюсь. Я просто злюсь.
Суд оказался серым трёхэтажным зданием с облупившейся краской на колоннах. Внутри пахло казёнщиной, сыростью и старыми бумагами. Я взяла талончик, простояла в очереди сорок минут, получила список документов и краткую консультацию женщины в строгом пиджаке. Она смотрела на меня с лёгкой жалостью, но вопросы задавала сухо, по делу.
— Имущественные претензии имеются?
— Да. Квартира в ипотеке. Есть брачный договор.
— Предоставите в суд. Срок рассмотрения — от месяца до двух.
Я кивнула.
— Заявление можно подать сегодня.
— Нет. Я подготовлю документы и приду на следующей неделе.
Женщина пожала плечами: ваше право.
Я вышла на крыльцо. Моросил мелкий дождь, тот самый, октябрьский, противный, проникающий под воротник. Я подняла воротник пальто и замерла.
У входа в суд, прижимая к груди чёрную сумку, стояла Валентина Ивановна.
Свекровь.
Она выглядела иначе. Не было той напускной статности, той холёной уверенности, с которой она всегда входила в нашу квартиру. Волосы убраны кое-как, под глазами синева, губы сжаты в тонкую нитку. Пальто, то самое, норковое, висело мешком, будто она похудела за несколько дней.
Мы смотрели друг на друга. Она первая отвела взгляд.
— Алина, — голос её звучал хрипло, простуженно. — Я знала, что ты будешь здесь. Дима сказал.
Я молчала.
— Я не буду просить тебя вернуть карту, — она говорила быстро, сглатывая окончания. — Я понимаю, ты имела право. Но мне нужно поговорить. Пожалуйста.
Пожалуйста. Я никогда не слышала от неё этого слова.
— О чём нам говорить, Валентина Ивановна?
— Не здесь. — Она оглянулась на двери суда. — Тут люди ходят. Давай в кафе, вон через дорогу.
Я колебалась. Всё внутри кричало: не ходи, не слушай, это ловушка, она опять начнёт манипулировать. Но что-то другое, холодное и любопытное, толкало в спину. Я хотела знать. Чего она так боится? Почему пришла лично, унизилась, ждала у суда?
— Хорошо, — сказала я. — Час. Не больше.
В кафе было полупусто. Мы сели в углу, у окна, за которым стекали дождевые капли. Валентина Ивановна заказала чай, я — кофе. Она долго мешала ложечкой в чашке, не поднимая глаз.
— Я знаю, ты меня ненавидишь, — начала она тихо.
— Я вас не ненавижу. Я вас не чувствую.
Она дёрнулась, будто я ударила.
— Это хуже, наверное. Ладно. Я не оправдываться пришла. Я пришла просить.
Я ждала.
— Димка тебе наверняка сказал: у меня кредиты. Да, есть. Не один, два. Но он не знает главного.
Она отпила чай, обожглась, поставила чашку.
— Год назад я взяла большой кредит. Девятьсот тысяч. В банке дали легко, у меня хорошая кредитная история, Димка всегда вовремя переводил, я аккуратно платила. Я думала, справлюсь.
— Зачем вам девятьсот тысяч?
Свекровь подняла глаза. В них стояли слёзы. Настоящие? Искусные? Я перестала понимать.
— Я купила дом. В деревне, в ста пятидесяти километрах отсюда. Старый, требовал ремонта, но участок большой, двадцать соток. Я думала, это будет наше родовое гнездо. Для детей, для внуков. Чтобы летом приезжать, шашлыки, баня. Димка всегда мечтал о своём доме.
У меня перехватило дыхание.
— Вы купили дом? И Дима знал?
— Знал. Я сказала, что продаю свою комнату, что там выгодное предложение. Он не проверял. Я оформила дом на Ольгу.
Тишина. Только ложка звякнула о край чашки.
— На Ольгу? — переспросила я. — Зачем?
— Чтобы Димка не претендовал. Это же для семьи, а Димка… у него ты, вы ипотеку платите. Я боялась, что если оформлю на себя, то после моей смерти дом придётся делить. А Ольга обещала, что это общее, что она никого не обидит.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает ледяная ярость.
— И что теперь?
— Теперь Ольга не отдаёт дом. Говорит, это подарок. Я дура, бумаг никаких не брала, просто перевела деньги, она оформила куплю-продажу на себя. А я осталась с кредитом. Девятьсот тысяч. Я платила год, потом Димка помогал, а сейчас… Сейчас вы с ним разругались, он сказал, что больше не может. И мне нечем платить.
Она разрыдалась. Тихо, без всхлипов, слёзы просто текли по щекам и капали в остывший чай.
— Я не знаю, что делать. Банк грозит судом. Ольга на звонки не отвечает, а если отвечает, кричит, что я сама виновата. Димка на грани, он же не знает про дом. Думает, я просто на жизнь тратила. А я… я хотела как лучше.
Я сидела, сжимая пальцами кружку с кофе. Кожа на ладонях натянулась, побелела. Я смотрела на эту старую женщину, которая восемь лет называла меня нахлебницей, которая требовала от сына скрывать переводы, которая смеялась надо мной за глаза. И вдруг я увидела не врага. Я увидела такую же обманутую дуру, как я сама.
Только я потеряла восемь лет. А она потеряла всё.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила я глухо. — Я вам не адвокат. Не банк. Не дочь.
Свекровь подняла на меня мокрые глаза.
— Потому что ты честная. Я знаю. Ты никогда не врала, не притворялась. Я думала, ты слабая, раз молчишь. А ты просто копила силы. Я пришла не за деньгами. Я пришла сказать: прости. Если сможешь.
Прости.
Я ждала этого слова восемь лет. И вот оно упало между нами, маленькое, жалкое, бессильное.
— Поздно, — сказала я. — Ваше прости ничего не меняет. Вы не меня обидели. Вы своего сына испортили. Вы научили его врать, скрывать, выбирать маму вместо жены. Вы сделали из него перевозчика денег. И теперь, когда денег нет, вы удивляетесь, что он сломался?
Свекровь молчала.
— А Ольга, — продолжала я. — Ольга — ваша кровь. Вы ей дом подарили, а она вас кинула. И вы всё равно её оправдываете. Скажете, наверное, что это я во всём виновата.
— Нет, — прошептала она. — Я виновата.
— Это уже неважно. Мне всё равно, кто виноват. Я ухожу из вашей семьи. Дима подаст на развод или я подам — не суть. Квартира останется мне, по брачному договору. Кредиты, которые он набрал для вас, повиснут на нём. Можете считать это моей местью. А можете считать справедливостью.
Я встала, накинула сумку на плечо.
— Алина, — окликнула она. — Подожди.
Я обернулась.
— У тебя ведь никого нет, — сказала она тихо. — Родители далеко, детей нет. Димка хотя бы был. Если ты уйдёшь, совсем одна останешься.
Я посмотрела на неё. На её седые волосы, на дешёвую бижутерию, на пальто, купленное на мои кредитные деньги. И улыбнулась.
— Валентина Ивановна, вы до сих пор не поняли. Я не одна. Я у себя. А вот вы остались совсем одна. С сыном, который ненавидит себя за слабость. С дочерью, которая вас обокрала. И с долгами, которые нечем платить.
Я вышла под дождь.
Ноги несли меня вперёд, я не разбирала дороги. Перешла улицу, свернула в сквер, села на мокрую скамейку. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которых я не замечала.
Я думала о доме. О несбывшемся родовом гнезде. О том, как свекровь, наверное, представляла себе это лето: внуки бегают по траве, Дима жарит шашлык, Ольга накрывает на стол. И я где-то рядом, наливаю лимонад. И все счастливы.
Иллюзия. Такая же фальшивая, как моя восьмилетняя семья.
Телефон завибрировал в сумке. Дима.
Я взяла трубку.
— Алина, — голос его был усталым, почти спокойным. — Мама звонила. Сказала, вы виделись. Она плакала.
— Да.
— Что она тебе рассказала?
— Спроси у неё сам.
— Я спрашивал. Она молчит.
— Значит, не хочет, чтобы ты знал.
Дима тяжело вздохнул.
— Алин, я запутался. Я не знаю, как нам выбраться из этого.
— Нам — никак. Тебе — выбираться самому. Я подам на развод на следующей неделе.
Тишина. Длинная, тягучая.
— Ты действительно этого хочешь? — спросил он.
— Я хочу перестать быть чужой в собственном доме. Хочу, чтобы мои деньги принадлежали мне. Хочу жить без постоянной лжи. Если для этого нужен развод — да, я этого хочу.
— А если я всё исправлю? Найду вторую работу, перестану помогать маме, мы сходим к психологу…
— Дима, ты не понимаешь. Дело не в помощи маме. Дело в том, что восемь лет ты выбирал не меня. Каждый день. И сейчас, когда ты говоришь всё исправить, ты выбираешь снова. Только теперь тебе невыгодно терять меня, потому что останешься один с кредитами. Это не любовь, Дима. Это прагматизм.
Он молчал.
— Прощай, — сказала я. — Не звони больше. Адвокаты свяжутся.
Я сбросила вызов и отключила телефон.
Дождь кончился так же внезапно, как начался. Из-за туч выглянуло бледное октябрьское солнце. В сквере запахло мокрой листвой и сырой землёй.
Я сидела на скамейке и смотрела, как дворник сгребает листья в большие чёрные мешки. Он работал споро, методично, не глядя по сторонам. Ему было всё равно, кто здесь плачет, а кто смеётся. Листья падали снова, и он снова их сгребал. Бесконечный цикл.
Я подумала: наверное, так и выглядит моя жизнь последние восемь лет. Я сгребала чужие проблемы, чужие долги, чужие обиды. А листья всё падали и падали.
Но теперь я ухожу.
Пусть теперь сами разгребают.
Вечером я вернулась к Ленке. Она встретила меня в дверях, обняла крепко, ничего не спрашивая. Я уткнулась носом в её плечо и заплакала. Впервые за эти дни. Впервые за долгие годы.
— Тш-ш-ш, — шептала Ленка, гладя меня по голове. — Тш-ш-ш. Ты сильная. Ты справишься.
— Я знаю, — всхлипывала я. — Я знаю, что справлюсь. Просто сейчас мне очень больно.
— Это пройдёт.
— Я знаю.
Мы сидели на кухне до полуночи. Ленка рассказывала о своей работе, о коте, который приходит к ней на балкон, о новых туфлях, которые она присмотрела в интернет-магазине. Обычные, мирные разговоры. Без надрыва. Без скандалов.
Я пила чай и чувствовала, как внутри потихоньку отпускает.
Ночью я долго лежала с открытыми глазами. Перед внутренним взором стояла свекровь с её мокрыми глазами, дом, который она купила и уже потеряла, Ольга, которая оказалась такой же хищной, как и мать, только моложе и циничнее. Дима, который не знает и половины правды.
Я не скажу ему про дом. Это не моя тайна. Пусть мать сама признаётся. Или не признаётся. Мне всё равно.
Я закрыла глаза.
Завтра будет новый день. Я начну собирать документы для суда. Закажу справки из банка, сделаю копии брачного договора, найду адвоката. Я сделаю всё, чтобы выйти из этой семьи чистой, без долгов и без иллюзий.
А они пусть живут как знают.
Мне больше не больно.
Мне пусто.
Но пустота — это не навсегда. Пустота — это место для чего-то нового.
Прошло три месяца.
Я перестала считать дни где-то в середине ноября. Тогда же перестала вздрагивать по ночам от каждого шороха и просыпаться с мыслью, что надо приготовить завтрак на двоих.
Три месяца — достаточный срок, чтобы привыкнуть к тишине.
Я жила одна. Ленка предлагала остаться у неё, говорила, что не гонит, что мне нельзя сейчас запираться в четырёх стенах. Но я отказалась. Мне нужно было своё пространство. Квартира, которую мы с Димой купили в ипотеку, стала моей. Не сразу, не без боя, но стала.
Суд назначили на начало декабря. Я пришла с папкой документов, брачным договором, выписками по кредитам и адвокатом. Адвоката мне посоветовала Анна Викторовна, та самая нотариус. Не молодая уже женщина, лет пятидесяти, с цепким взглядом и низким голосом. Ирина Борисовна.
Дима пришёл один. Без адвоката, без матери, без сестры. Я смотрела на него через зал заседаний и не узнавала. Он осунулся, под глазами залегли тени, пальто висело мешком — то самое, которое я покупала ему три года назад в переходе на Курской. Я тогда выбирала долго, меряла, сомневалась. Дима сказал: бери любое, мне всё равно. Теперь это всё равно читалось во всей его фигуре.
Он не пытался со мной заговорить. Просто сидел, смотрел в пол и ждал.
Брачный договор признали действительным. Кредиты, которые Дима оформлял без моего нотариального согласия, признали его личными долгами. Квартира осталась за мной. Я выплатила ему компенсацию — треть от уже выплаченной части ипотеки. Сумма вышла небольшой, я отдала её из тех самых накоплений на отпуск.
— Питер подождёт, — сказала я Ирине Борисовне, когда она спросила, не жалко ли денег.
Она кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
Дима получил свои двести сорок тысяч, сунул конверт в карман и вышел из зала, ни разу не обернувшись.
Я смотрела ему в спину и думала: восемь лет. Восемь лет уместились в два часа судебного заседания. И вот он уходит, а я остаюсь.
— Поздравляю, — сказала Ирина Борисовна, собирая бумаги. — Вы освободились.
Я кивнула.
Освободилась.
Только радости почему-то не было.
Новый год я встречала одна. Ленка звала к себе, говорила, накроет стол, придут общие знакомые, будет весело. Я отказалась. Мне не хотелось весёлья. Не хотелось делать вид, что у меня праздник, когда внутри всё ещё штормило.
Я купила маленькую ёлку, поставила на подоконник, повесила три игрушки, оставшиеся ещё с нашей с Димой первой ёлки. Стеклянный шарик, шишку и фигурку снеговика. Долго смотрела на них, потом сняла и убрала в коробку.
В полночь я загадала желание. Не про любовь, не про семью, не про деньги. Я загадала научиться жить без оглядки. Чтобы каждое утро начинать не с мыслей о том, кому я нужна, а с того, что интересного меня ждёт сегодня.
Я открыла ноутбук и записалась на курсы испанского. Бесплатный вебинар, три занятия в неделю по вечерам. Давно хотела, всё откладывала. Дима говорил: зачем тебе испанский, ты же не собираешься в Испанию. Я не спорила. Просто откладывала.
Теперь не откладываю.
В январе я впервые за долгое время встретила Ольгу.
Мы столкнулись в торговом центре, у эскалатора. Она выходила из бутика с огромным пакетом, я шла в супермаркет за продуктами. Увидели друг друга одновременно, и я заметила, как она дёрнулась, будто хотела спрятаться.
Но не спряталась.
— Алина, — сказала она, кривя губы. — Какая встреча. Как жизнь?
— Нормально, — ответила я. — А у тебя?
— У меня всё отлично. — Она поправила пакет на плече, демонстративно встряхнула волосами. — Знаешь, мама переехала ко мне. Теперь живём вместе. Зато никаких проблем с оплатами.
Я смотрела на неё и видела всё: напряжение в плечах, нервные пальцы, слишком яркий макияж, которым она пыталась скрыть синяки под глазами. Живём вместе. Звучит гордо. На деле — свекровь в одной комнате с внуком, Ольга спит на раскладушке в гостиной, а муж Ольги, тот самый обеспеченный, теперь ночует у друзей. Я знала это от Ленки, Ленка узнала от общей знакомой, та работала в одной конторе с Ольгиным мужем.
— Дом продали? — спросила я спокойно.
Ольга побледнела.
— Откуда ты…
— Мама рассказывала. В больнице, когда прощения просила.
— Она тебе прощения просила? — Ольга рассмеялась, но смех вышел злым, надорванным. — Ну ты даёшь. Мама ни у кого прощения не просит. Соврала тебе, разжалобить хотела.
Я молчала.
— Дом мы не продали, — Ольга отвела взгляд. — Пока. Мама требует вернуть его или компенсировать деньги. А у меня их нет. Кредит этот дурацкий, мамин, теперь на мне висит, потому что она платить перестала, а банк звонит мне. Я поручитель, представляешь? Она меня поручителем вписала. Сказала, чистая формальность.
Ольга говорила быстро, сбивчиво, будто прорвало плотину. Слова вылетали и падали между нами, острые, некрасивые.
— Димка помочь не может, у него своих долгов выше крыши. Мама сидит дома, смотрит телевизор и молчит. Я её спрашиваю: что делать? А она молчит. Ты, говорит, сама виновата.
Ольга замолчала. Сглотнула.
— Знаешь, — сказала она тихо. — Я всю жизнь думала, что мама меня любит больше, чем Димку. Я же младшая, я девочка. Она всегда меня защищала, всегда была на моей стороне. А когда мне понадобилась помощь, она сказала: сама виновата.
Я смотрела на неё и не чувствовала злорадства. Не чувствовала даже удовлетворения. Только усталую пустоту.
— Оль, — сказала я. — Это не моя война. И не моя семья.
Она подняла на меня глаза. Злые, мокрые.
— А чья же?
— Твоя. Мамина. Димы. Вы сами строили эти отношения годами. Я здесь была только спонсором. Спонсор ушёл. Дальше разбирайтесь сами.
Я шагнула на эскалатор. Ольга осталась стоять внизу, сжимая пакет с новой покупкой.
Я не обернулась.
В феврале я записалась в тренажёрный зал. Не потому что хотела похудеть, а потому что нужно было куда-то девать энергию, которая вдруг появилась внутри. Раньше я всю её тратила на переживания, на ожидание, на попытки угадать его настроение. Теперь переживать было не о ком.
Тренер попался молодой, разговорчивый. Звали Сергей. Он смеялся моим неуклюжим попыткам освоить тренажёры, поправлял осанку и рассказывал анекдоты. Через месяц я заметила, что жду наших тренировок с удовольствием. Ещё через месяц он пригласил меня в кино.
Я отказалась. Не потому что не понравился. Просто поняла: мне рано. Я ещё не остыла, не оттаяла, не выветрила из себя восьмилетний налёт чужой жизни. Идти в новые отношения с таким грузом — предательство. По отношению к себе.
Сергей не обиделся. Мы продолжили тренировки, и через какое-то время я перестала чувствовать неловкость.
Всё проходит.
В середине февраля я ехала в метро. Был вечер пятницы, час пик уже схлынул, в вагоне свободно. Я сидела у окна, смотрела на мелькающие станции и мысленно повторяла испанские глаголы. На следующей неделе нужно было сдавать тест, я волновалась, как школьница.
Поезд замедлил ход. Станция. Люди заходили и выходили, шуршали пакетами, переговаривались.
Я подняла глаза и замерла.
Напротив, держась за поручень, стояла Валентина Ивановна.
Я её сразу узнала, хотя она изменилась почти до неузнаваемости. Волосы, всегда уложенные, окрашенные в благородный каштан, теперь седые и коротко стриженные. Пальто — не норка, а старенький драп, какие носят бабушки на рынке. На ногах — разношенные ботики со сбитыми каблуками.
Она меня не видела. Смотрела в темноту тоннеля, и лицо её было спокойным и отрешённым. Ни той надменности, ни той истерики, что я видела в суде. Просто усталая пожилая женщина, которая едет неизвестно куда.
Поезд тронулся. Валентина Ивановна покачнулась, перехватилась за поручень и вдруг встретилась со мной взглядом.
Она не вздрогнула. Не отвела глаза. Просто смотрела — долго, пристально, будто решала что-то внутри себя.
Потом шагнула ко мне.
— Можно? — спросила она, кивая на свободное место рядом.
Я кивнула.
Она села тяжело, с кряхтеньем, поставила сумку на колени. В сумке торчал угол батона и бутылка кефира.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально. А вы?
— Живу.
Мы молчали. Поезд грохотал по тоннелю, за окном мелькали огни.
— Я от Ольги съехала, — сказала она буднично. — В декабре ещё. Не могу с ней. Она всё время кричит. На меня, на ребёнка, на мужа. Он, кстати, ушёл от неё. В январе подал на развод.
Я молчала.
— Снимаю комнату. Маленькую, но мне хватает. Сын помогает, когда может. Димка. Пять тысяч переводит, как договорились. Я не прошу больше.
Она говорила спокойно, без надрыва. Констатировала факты.
— Дом продали. Пришлось, кредит отдавать. Ольга полгода упиралась, но банк прижал. Хорошо хоть, долг покрыли, ещё немного осталось. Димкины кредиты тоже платит, потихоньку. Я помогаю, с пенсии откладываю.
Она помолчала.
— Знаешь, я думала, ты проклянёшь меня. За всё. За шубу, за Ольку, за Димку. А ты не прокляла. Просто ушла.
— Я не умею проклинать, — ответила я. — Это бесполезно.
— Полезно, — она усмехнулась. — Мне вот полезно было. Я себя три месяца проклинала. Каждое утро просыпалась и думала: дура, какая же дура. Деньги считала чужие, а свои проглядела. Детей растила, а вырастила… Не знаю, кого вырастила. Олька даже на Новый год не позвонила.
Она замолчала. Поезд замедлял ход, подъезжая к станции.
— Мне выходить, — сказала она. — Здесь пересадка.
Она встала, поправила сумку на плече. Посмотрела на меня сверху вниз.
— А ты красивая, — сказала вдруг. — Я раньше не замечала. Димка говорил, ты обычная. А я смотрю — красивая.
Двери открылись.
— Прощай, Алина.
— Прощайте, Валентина Ивановна.
Она вышла в серый перронный сумрак, и толпа поглотила её. Я смотрела на часы, на бегущие строки объявлений, на свои руки, сжимающие телефон. В наушниках заиграла следующая лекция по испанскому, голос диктора был бодрым и жизнерадостным.
Я нажала паузу.
Поезд тронулся, унося меня дальше. Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Женщина тридцати четырёх лет, с короткой стрижкой и спокойными глазами. Никакой фартук. Никакой остывший ужин. Никакого ожидания.
Я вдруг поймала себя на мысли, что не чувствую к свекрови злости. Совсем. Осталась только усталость и лёгкая грусть — не по ней, по тем годам, которые прошли впустую. Но ведь не совсем впустую. Я научилась видеть ложь. Научилась говорить нет. Научилась выбирать себя.
Это дорогого стоит.
Дома меня ждал пакет с продуктами от Ленки и письмо в электронной почте. Я открыла, думая, что это рассылка с курсов.
Это было письмо от Димы.
Короткое, без приветствия.
Алина, знаю, ты просила не писать. Напишу один раз и больше не буду. Хотел сказать: ты была права. Во всём. Я не защитил тебя, не выбрал тебя, не уважал тебя. Я думал, что любовь — это когда терпят. Ты терпела восемь лет, а я принимал это как должное. Только когда ты ушла, я понял, что терпение — это не любовь. Это страх. Ты не боялась. А я боялся. Всегда. Маму боялся, ответственности боялся, правды боялся. Теперь не боюсь. Потому что терять уже нечего.
Я не прошу вернуться. Просто хочу, чтобы ты знала: я тебя не заслуживал. И спасибо тебе за эти восемь лет. Я их запомню. Прощай.
Я перечитала письмо два раза. Потом закрыла вкладку.
Не удалила, не заблокировала отправителя. Просто закрыла.
Слишком поздно, Дима. Слишком много слов было сказано не тогда. Слишком много денег переведено не туда. Слишком много ночей я ждала, а ты спал.
Поздно.
Я встала, подошла к окну. За окном моросил мелкий февральский снег, редкие прохожие торопились по домам. Где-то там, в чужой съёмной комнате, пьёт кефир Валентина Ивановна. Где-то там Ольга кричит на сына. Где-то там Дима лежит на диване и смотрит в потолок.
А я здесь. В своей квартире. Со своим испанским, своей ипотекой, своей свободой.
Мне их не жаль.
Мне не жаль себя.
Мне просто спокойно.
Я открыла ноутбук. Нашла сайт авиабилетов. Ввела Москва — Санкт-Петербург, даты на мартовские праздники. Выбрала утренний рейс, отель на Невском, пару музеев в закладки.
Нажать купить.
Я нажала.
Экран мигнул: подтверждение оплаты. Билеты придут на почту. Чек сформирован. Спасибо, что вы с нами.
Я улыбнулась.
Питер всё-таки дождался.
Телефон пискнул. Ленка: Ну что, летим?
Я набрала ответ: Летим.
Мы не летим, конечно. Поезд, купе, десять часов пути. Но какая разница. Главное — направление.
Я закрыла ноутбук. Подошла к шкафу, достала чемодан. Маленький, серебристый, почти новый. Дима купил его три года назад в кредит, я потом полгода выплачивала проценты. Дурацкая была покупка. Но чемодан хороший, колёсики мягкие, ручка выдвигается плавно.
Я поставила его посреди комнаты и открыла.
Пусто.
Я начала собирать вещи. Джинсы, свитера, удобные ботинки. Зонт — вдруг дождь. Фотоаппарат, хоть я и не умею им пользоваться. Книгу, которую давно хотела прочитать.
Пустота внутри наполнялась медленно, спокойно. Не чужими ожиданиями, не долгами, не виной. Просто вещами. Просто планами. Просто мной.
За окном стемнело. В комнате стало тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды.
Я села на пол, обхватила колени руками и вдруг почувствовала, как по щекам текут слёзы.
Не горькие. Не злые. Просто слёзы облегчения.
Я плакала впервые за три месяца. И это было правильно.
Я плакала по той Алине, которая восемь лет стояла у плиты и переворачивала котлеты в ожидании мужа. По той дурочке, которая верила, что любовь надо заслужить. По той женщине, которая позволяла вытирать об себя ноги.
Прощай, Алина из прошлого.
Здравствуй, Алина из будущего.
Мы ещё не знакомы, но я чувствую — ты мне понравишься.
На следующий день я проснулась рано. Солнце пробивалось сквозь щель в шторах, на потолке плясали зайчики. Я лежала, слушала тишину и улыбалась.
Сегодня среда. Испанский в семь. Потом встреча с Ленкой в кофейне. Потом вечером — сериал.
Обычный день. Обычная жизнь. Моя.
Я встала, налила кофе, включила музыку. Колонка выдала случайный плейлист, заиграло что-то лёгкое, бразильское. Я пританцовывала у плиты и вдруг поймала себя на мысли: я счастлива.
Не громко, не взахлёб. Тихо, почти шёпотом. Но это было оно.
Я посмотрела на чемодан, стоящий у двери. Март. Питер. Дворцы, каналы, разводные мосты.
Я посмотрела на телефон. Ни пропущенных, ни сообщений. Тишина.
Я посмотрела в окно. Небо очистилось от туч, и солнце, холодное, февральское, заливало двор золотистым светом.
Я подумала: какое точное название у этой станции метро.
Площадь Восстания.
Четыре месяца назад я восстала против лжи. И не умерла. Не сошла с ума. Не озлобилась.
Я просто вышла из поезда, который вёз меня не туда.
И теперь стою на платформе.
Дышать легко. Смотреть вперед не страшно.
В наушниках зазвучал испанский диктор, размеренно читающий правила произношения. Я повторила за ним, старательно выговаривая непривычные звуки.
Доброе утро.
Доброе утро, новая жизнь.