Звонок был в два часа ночи. Я спала — завтра в шесть вставать, утренняя смена в кофейне на Ленина, бариста заболела, я за неё. Телефон завибрировал на тумбочке, экран осветил потолок. «Кирилл».
Мой сын звонит в два ночи. Это либо «мам, забери, я пьяный», либо «мам, перекинь денег на такси». За девятнадцать лет я выучила эти два варианта наизусть.
Оказалось — третий.
– Мам, я попал в аварию. Приезжай.
Голос у него был мутный, размазанный. Пьяный. Я это слышу с одного слога — у меня на это абсолютный слух, выработанный годами.
– Ты цел?
– Цел. Но машина.
– Чья?
– Ну, моя. И ещё одна. Чужая. Короче, приезжай, тут гаишники.
Я оделась за три минуты. Джинсы, свитер, куртка, кроссовки. Серьги-гвоздики — единственное украшение, не снимаю даже на ночь. Короткая стрижка — мыть и сушить некогда, у меня три кофейни и один сын, который звонит в два ночи.
Приехала через двадцать минут. Перекрёсток Мира и Гагарина, у светофора. Его BMW — белая, третья серия, 2020 года, два миллиона восемьсот — подарок от меня на восемнадцать лет — стояла мордой в бок серебристой «Тойоты Камри». Капот смят, бампер на асфальте, из-под бэхи текло что-то тёмное.
«Камри» выглядела хуже. Переднее крыло вмято до стойки, дверь водительская не закрывается, зеркало оторвано, стекло — сетка трещин. Серебристая, аккуратная, чистая — видно, что хозяин следит. Следил.
Кирилл стоял у обочины. Кроссовки за двадцать восемь тысяч, рваные джинсы — модные, нарочно порванные, за семнадцать, — куртка «Норт Фейс», AirPods в ушах, чёлка на глаза. Руки в карманах. Не виноватый — скучающий.
Рядом — мужчина. Лет пятидесяти, крепкий, в рабочей куртке, руки красные от холода. Стоял и смотрел на свою «Камри». Молча. Как смотрят на то, что уже не починить глазами.
Инспектор подошёл ко мне.
– Вы мать? Ваш сын управлял в состоянии алкогольного опьянения. Полис ОСАГО просрочен на два месяца. Столкновение — на перекрёстке, он проехал на красный.
Пьяный. Без ОСАГО. На красный.
Я повернулась к Кириллу.
– ОСАГО?
Он закатил глаза. Эта привычка — закатывать глаза, когда слышит слово «нет» или вопрос, на который не хочет отвечать, — бесит меня с его четырнадцати лет.
– Забыл продлить. Всё собирался, лень было.
Лень. ОСАГО — три минуты через приложение. Лень.
– А КАСКО?
– Тоже не продлил.
Я сложила руки на груди. Привычка — когда принимаю решение. Серьги-гвоздики тускло блеснули в свете фонаря.
– Садись в мою машину. Молчи.
Он сел. Я подошла к мужчине — владельцу «Камри».
– Здравствуйте. Я мать виновника. Как вас зовут?
– Геннадий Сергеевич.
– Я разберусь с ущербом. Дайте мне ваш телефон — я перезвоню завтра.
Он посмотрел на меня. Глаза спокойные, усталые. Кивнул. Продиктовал номер. Я записала.
По дороге домой Кирилл молчал. Минут пять. Потом:
– Мам, да расслабься. У тебя же есть деньги. Позвонишь в сервис, оплатишь, и всё.
Я не ответила. Смотрела на дорогу. Руки на руле — ровные, спокойные. Внутри было другое.
Дома он бросил куртку на диван, достал телефон, лёг — прямо в кроссовках за двадцать восемь тысяч, на моём диване, на моей обивке за сорок пять тысяч, — и начал листать инстаграм. Как будто ничего не произошло.
Я стояла в коридоре и смотрела на него. Девятнадцать лет. Ни одного рабочего дня в жизни. Карманные — восемьдесят тысяч в месяц. Машина за два миллиона восемьсот. Платный вуз — двести девяносто в год. Кроссовки, рестораны, бары, друзья, подписки, AirPods, куртки. Всё — моё. Каждый рубль.
Я работаю с шестнадцати лет. Первый рабочий день — помощница на рынке, грузила коробки с фруктами, руки пахли мандаринами неделю. Потом — кассир, потом — бариста, потом — свой кофейный аппарат в торговом центре, потом — первая кофейня, потом вторая, потом третья. Двенадцать лет. Триста пятьдесят тысяч чистыми в месяц. Три точки, одиннадцать сотрудников, бухгалтерия, аренда, налоги, поставщики. Всё сама. Мужа нет — ушёл, когда Кириллу было шесть. «Ты слишком много работаешь, Тамара. С тобой скучно». Ушёл — и ладно. Я справилась.
Но Кирилл вырос не мной. Кирилл вырос моими деньгами. И сегодня ночью мои деньги — пьяные, без ОСАГО, на красный свет — влетели в чужую машину.
Утром он спал до двенадцати. Я уже вернулась из кофейни — подменила бариста, сварила сорок два капучино за четыре часа, ноги гудели. Кирилл вышел из комнаты в трусах и с AirPods.
– Ну что, позвонила в страховую?
– У тебя нет страховки, Кирилл. Ты её не продлил.
– Ну значит, просто заплатим. Сколько там?
– Триста сорок тысяч.
Он моргнул. Один раз.
– Ладно, ну, бывает. Заплати, потом разберёмся.
– Нет.
– Что — нет?
– Я не буду платить.
Он посмотрел на меня. Как на официантку, которая принесла не тот кофе. Снисходительно. С лёгким раздражением.
– Мам, ну не начинай. У тебя есть деньги. Триста сорок — это одна твоя месячная выручка с Ленина.
Он знал мои цифры. Приблизительно, на уровне «мама зарабатывает нормально». Точных — не знал, потому что никогда не интересовался. Деньги приходили — как вода из крана. Открыл — потекло.
– Кирилл, ты пьяный сел за руль. Ты просрочил ОСАГО. Ты проехал на красный. Ты разбил машину человеку, который на ней работает.
– И что?
– И ты будешь платить сам.
Он засмеялся. Коротко, носом — «пфф».
– Мам, у меня нет трёхсот сорока тысяч.
– Я знаю. Поэтому ты пойдёшь работать.
– Я учусь.
– Ты учишься четыре дня в неделю, с десяти до двух. Остальное время — рестораны, бар «Мост» и инстаграм. Я проверяла.
Он закатил глаза. AirPods тихо играли что-то басистое — я слышала.
– Ты серьёзно?
– Я серьёзно. Завтра поедем к Геннадию Сергеевичу. Ты извинишься лично. И после этого я покажу тебе место работы.
Он развернулся и ушёл к себе. Дверь хлопнула. Через стенку — голос. Звонил другу:
– Илюх, мать чудит, воспитывает. Говорит, работать пойду. Через неделю заплатит, как обычно.
Как обычно. Потому что я всегда платила. За разбитый телефон — платила. За штраф за превышение — платила. За испорченный стол в баре — платила. За вмятину на чужом «Рено» на парковке — платила. Каждый раз я говорила: «Кирилл, это последний раз». И каждый раз — платила.
Больше нет.
На следующий день мы поехали к Геннадию Сергеевичу. Он жил на окраине — панельная девятиэтажка, третий этаж, дверь обита коричневым дерматином. Открыл сам — в спортивных штанах, футболке. Квартира за ним — однушка, чистая, маленькая. На холодильнике — фото дочери в выпускном платье.
– Проходите.
Мы сели на кухне. Геннадий налил чай. Кирилл сидел, смотрел в телефон. Я забрала телефон из его рук и положила на стол экраном вниз.
– Извинись.
– За что?
– За машину. За то, что ты пьяный сел за руль и разбил человеку рабочий инструмент.
Кирилл посмотрел на Геннадия. Потом на меня.
– Ну. Извините. Бывает.
Геннадий кивнул. Спокойно. Он не кричал, не ругался — ни на перекрёстке, ни сейчас. Просто сидел и ждал.
Я спросила:
– Геннадий Сергеевич, расскажите Кириллу про вашу машину.
Он посмотрел на меня. Потом на Кирилла.
– «Камри» — две тысячи девятнадцатого года. Купил в кредит — три года платил. Сорок одну тысячу в месяц. Только летом закрыл. Работаю таксистом — в две смены, по двенадцать часов. Пятьдесят пять в месяц выходит, если повезёт — шестьдесят. Дочка в институте, ей деньги нужны. Жена — продавец, тридцать тысяч.
Кирилл молчал. AirPods лежали в кармане — вынул сам, пока я не попросила.
– Теперь машина в ремонте. Триста сорок тысяч — это мой доход за шесть месяцев. Полгода работы. А пока ремонт — я без машины. Без работы. Без дохода.
Тишина. Часы на стене тикали — старые, круглые, с маятником. Как у мамы в детстве.
– Геннадий Сергеевич, – сказала я, – деньги вы получите. Мой сын заплатит. Сам. Мне нужно время.
– Сколько?
– Месяц. Максимум — полтора.
Он кивнул.
– Хорошо. Я подожду.
Мы вышли. На лестнице Кирилл повернулся ко мне.
– Мам, ты реально не заплатишь?
– Реально.
– Это тупо. У тебя есть деньги. Зачем ты это делаешь?
– Затем, что тебе девятнадцать лет и ты ни одного дня не работал. Затем, что ты пьяный сел за руль. Затем, что ты сказал «бывает» человеку, у которого ты забрал полгода жизни.
– Я извинился!
– «Ну извините, бывает» — это не извинение. Это отмашка.
Он закатил глаза. В последний раз.
В воскресенье к нам приехала мама — моя мать, бабушка Кирилла. Семьдесят три года, маленькая, в платке, пирожки в сумке. Кирилл ей позвонил — сам, специально, рассказал «свою версию». Бабушка примчалась.
– Тамарочка, что ты делаешь? Мальчик молодой, ну разбил машину — с кем не бывает! Заплати, не позорь ребёнка!
– Мам, ему девятнадцать. Он пьяный сел за руль. Он чуть не убил человека. И ему «бывает».
– Ну он же извинился!
– Нет, мам. Он сказал «ну извините». Это разные вещи.
Кирилл сидел на диване. Смотрел на бабушку с выражением «вот видишь, я же говорил». Ноги в кроссовках за двадцать восемь тысяч — на моём журнальном столике.
– Ты жадная! – сказал он вдруг. Громко, при бабушке. – У тебя три кофейни. Ты зарабатываешь кучу денег. А из-за какой-то старой «Камри» позоришь меня!
Бабушка охнула. Я посмотрела на Кирилла. На его кроссовки на моём столе. На чёлку. На AirPods, торчащие из кармана.
– Кирилл, убери ноги со стола.
Он не убрал.
Я подошла. Взяла его кроссовки за подошвы — обеими руками — и сняла с его ног. Медленно. Поставила на пол. Он дёрнулся — от неожиданности, не от боли.
– Мам, ты чё?!
– Эти кроссовки стоят двадцать восемь тысяч. Я их купила. Этот диван — сорок пять тысяч. Я его купила. Этот стол — двенадцать. Эта квартира — в ипотеку, которую я выплатила за семь лет. Всё здесь — моё. Включая твою машину. Которая, кстати, тоже моя — я её подарила, но оформлена она на меня.
Тишина. Бабушка сжала пирожок в руке — он смялся.
– Завтра в семь утра ты едешь на склад. Мой знакомый — Павел Николаевич — берёт тебя грузчиком. Тридцать восемь тысяч в месяц. Смена — с восьми до восьми. Выходные — воскресенье. Каждую зарплату — Геннадию Сергеевичу на ремонт.
– Я не пойду.
– Пойдёшь. Или я продаю BMW, закрываю ущерб — и ты остаёшься без машины, без карманных, без оплаченного вуза. Вообще без всего.
– Ты не можешь! Это моя машина!
– Она оформлена на меня. Договор купли-продажи — у меня. Я могу.
Бабушка заплакала.
– Тамарочка, ты ребёнка сломаешь!
– Мам, я его не ломаю. Я его собираю. Потому что до сих пор собирала неправильно.
Кирилл встал. Лицо красное. Кулаки сжаты. Девятнадцать лет — мальчик, который никогда не слышал слово «нет» и не знал слово «сам». Мой мальчик. Мой мажор. Моя ошибка.
– Ты серьёзно? Грузчиком?
– Я в шестнадцать грузила коробки с мандаринами на рынке. Руки неделю пахли цитрусом. Я в восемнадцать стояла на кассе по двенадцать часов. Мне никто не дарил машину за два миллиона. И я никому не разбивала чужую «Камри» пьяной.
Я сложила руки на груди.
– Семь утра. Рабочие ботинки я купила — в коридоре, в пакете. Размер сорок третий. Тысяча двести рублей.
Он посмотрел на пакет. Потом на свои кроссовки за двадцать восемь тысяч, стоящие на полу. Потом — на меня.
И ушёл к себе. Дверь не хлопнул. Просто закрыл. Тихо.
Бабушка сидела с пирожком в руке и смотрела на меня.
– Тамарочка, он же тебе не простит.
– Может быть. Но Геннадий Сергеевич три года платил кредит за машину. А Кирилл разбил её за секунду. Пьяный. На красный. И сказал «бывает». Ему надо понять, что «бывает» — стоит денег. И эти деньги кто-то зарабатывает. Руками. Ногами. Спиной.
Бабушка промолчала. Доела пирожок. Уехала.
На следующее утро я зашла к Кириллу в семь. Он лежал, закутавшись в одеяло. Я включила свет.
– Вставай. Через час — на складе.
– Я не пойду.
Я положила на тумбочку ключи от BMW.
– Смотри. Вот ключи. Если ты сейчас не встанешь — я еду в автосалон, сдаю машину в trade-in, перевожу деньги Геннадию Сергеевичу. И ты остаёшься без всего. Без машины, без карманных, без моей оплаты вуза. С девятнадцатью годами и нулём в кармане.
Он смотрел на ключи. На чёрный брелок с бело-голубой эмблемой. Два миллиона восемьсот. Его гордость. Его инстаграм. Его «Илюх, погнали покатаемся».
– Или ты встаёшь, идёшь на склад и отрабатываешь. А машина стоит в гараже и ждёт тебя. Когда закроешь долг — вернёшь ключи.
Он встал. Медленно, тяжело, как будто ему не девятнадцать, а пятьдесят. Натянул джинсы — обычные, не рваные. Футболку. Посмотрел на ботинки в пакете — коричневые, рабочие, грубые, на толстой подошве. Тысяча двести рублей. Он достал их, повертел в руках. Надел.
Мы поехали на склад. Оптовая база на промзоне — кирпичные корпуса, фуры у рампы, погрузчики, запах картона и чего-то кислого. Павел Николаевич — мой давний поставщик кофе — встретил, кивнул. Отвёл к бригадиру.
Лёша — старший грузчик, двадцать два года, широкий, спокойный, руки как у кузнеца — посмотрел на Кирилла. На его чёлку, на его лицо, на его ботинки.
– Работал когда-нибудь?
– Нет.
– Ничего. Научишься. Сегодня — разгрузка. Фура с бытовой химией. Коробки по двенадцать-пятнадцать килограммов. Четыреста штук. На двоих. К шести вечера — всё на стеллажах.
Кирилл посмотрел на фуру. На четыреста коробок. На Лёшу, который уже закатывал рукава.
Я развернулась и ушла. Не обернулась. Сердце стучало быстро — не от жалости, от чего-то другого. Я садилась в машину и думала: правильно ли я делаю? Он мой сын. Ему девятнадцать. Он не приспособлен. Он сломается.
Но потом я вспомнила Геннадия Сергеевича. Его руки — красные от холода. Его «Камри» со смятым крылом. Три года кредита. Дочку в институте. И Кириллово «ну извините, бывает».
И перестала сомневаться. На секунду.
Через три дня я продала BMW. Trade-in, автосалон на Московском шоссе. Два миллиона сто — б/у, с пробегом, с вмятиной на капоте после аварии. Перевела Геннадию Сергеевичу триста сорок тысяч — ущерб полностью. Остаток — миллион семьсот шестьдесят — положила на счёт, оформленный на Кирилла. Доступ закрыла — откроет, когда отработает три месяца на складе. Не раньше.
Кириллу сказала вечером. Он стоял в коридоре — пыльный, потный, руки красные, как у Геннадия Сергеевича. Ботинки за тысячу двести были серыми от бетонной крошки.
– Я продала BMW.
Он не закричал. Не хлопнул дверью. Стоял и молчал. Потом сел на пол прямо в коридоре — спиной к стене, ноги вытянул. Голову откинул.
– Ненавижу тебя, – сказал он тихо.
– Я знаю, – ответила я.
Зашла к себе. Закрыла дверь. Прислонилась спиной, сложила руки на груди. Серьги-гвоздики холодные. Руки не дрожали. Но где-то внутри — глубоко, за рёбрами — было тяжело.
Он мой сын. И он сказал «ненавижу».
Прошло две недели. Кирилл ходит на склад. Каждый день, кроме воскресенья. Встаёт в шесть тридцать. Ботинки за тысячу двести стоят у двери — грязные, стоптанные уже, за двенадцать дней. Приходит в восьмом часу вечера — серый, молчаливый. Ест. Уходит к себе. Со мной разговаривает двумя словами: «да» и «нет». Иногда — «нормально», когда спрашиваю, как на работе.
Лёша сказал Павлу Николаевичу, Павел Николаевич — мне: «Парень в первый день чуть не умер. На второй — блевал за контейнером. На третий — молчал. На четвёртый — начал работать. Не быстро. Но работает».
Геннадий Сергеевич получил деньги. Машина в сервисе, через десять дней обещают вернуть. Он позвонил мне — поблагодарить.
– Тамара, спасибо. Правильно воспитываете.
Может, правильно. А может, нет.
Бабушка звонит каждый день. Плачет. «Ты ребёнка сломаешь, Тамарочка. Он же нежный мальчик. Он не для этого рождён». Нежный мальчик — два литра пива и красный сигнал светофора. Не для этого рождён — а для чего? Для кроссовок за двадцать восемь и «ну извините, бывает»?
Друзья Кирилла — Илья, Даня, Максим — считают меня неадекватной. Илья написал мне в мессенджер: «Тамара Викторовна, вы перегибаете. Кирюха нормальный пацан, с кем не бывает. Зачем вы его на склад, как раба?» Я не ответила.
Кирилл не разговаривает со мной. Утром — молча надевает ботинки. Вечером — молча ест. В воскресенье — лежит, смотрит в потолок. Телефон листает реже — устаёт. AirPods лежат на полке. Кроссовки за двадцать восемь стоят в шкафу. Он их не надевает — некуда.
Я иногда сижу вечером на кухне, после закрытия кофейни, и думаю: а может, бабушка права? Может, надо было просто заплатить — и поговорить? По-человечески. Без склада, без грузчика, без ботинок за тысячу двести. Может, я ломаю его — а не собираю.
Но потом вспоминаю: я платила за разбитый телефон. Платила за штраф. Платила за испорченный стол. Платила за вмятину на чужом «Рено». Каждый раз говорила «в последний». И каждый раз — снова платила. И после каждого раза он делал то же самое. Потому что знал — мама заплатит. Как обычно.
Как обычно — закончилось.
Он пьяный сел за руль. Разбил чужую машину — рабочую, таксисту, человеку, который три года кредит платил. ОСАГО просрочил — лень было. И ждал, что мама опять всё решит. Я забрала его BMW, отправила на склад и обрезала деньги. Перегнула? Или по-другому он не поймёт? А вы бы заплатили — или тоже отправили бы работать?