Лесолиада Лисолиада
Хроника одного дознания в Берлоге Михаила Потапыча
Утро в Зоне началось с того, что ворона на КПП уронила в кофе часового дохлую мышь, и тот машинально допил, не заметив. Солнце пробило хвойную крону прожекторным лучом. Где-то в глубине Тайги заработала бензопила бобров, и этот звук напоминал стоматологический кабинет для деревьев.
В кабинете Михаила Потапыча пахло мокрой шерстью, сургучом и нервным срывом. На стене висел портрет предыдущего начальника Зоны, и один глаз на портрете был заклеен пластырем после того, как Потапыч метнул в него степлер на прошлой планерке.
Сам Потапыч грузно осел в кресло, которое издало звук раздавленного аккордеона. Жилы на его шее вздулись, как корни столетней сосны, и массивная лапа обрушилась на столешницу с такой силой, что чернильница подпрыгнула, описала в воздухе изящную параболу и приземлилась точно в стакан с карандашами, похоронив их заживо.
Косой опять! прорычал Потапыч, и от вибрации его голоса с потолка посыпалась штукатурка, а таракан на подоконнике перекрестился и юркнул в щель. Опять этот длинноухий паразит! Четырнадцатая жалоба за квартал! Четырнадцатая, Лис! У меня в берлоге от его дел уже грибок пошел!
Лис сидел в углу, и его присутствие ощущалось не зрением, а кожей. Так чувствуют сквозняк из-под двери морга. Он медленно провел когтем по корешку папки с надписью Дело №147. Заяц Косой. Алиментарно-венерологическое, и от этого движения бумага тихо заскулила. Зрачки Лиса сузились до состояния хирургических игл.
Четырнадцатая это только письменные, произнес он голосом, от которого температура в кабинете упала на три градуса, и Потапыч непроизвольно поежился. Устных я перестал считать после того, как Лосиха из бухгалтерии рыдала мне в жилетку сорок минут и промочила мех до подшерстка. А Зайчиха из отдела кадров. А та Куница с третьего блока. Косой работает как конвейер, Михаил Потапыч. Систематически.
Лис облизнул клыки. Медленно. Слева направо. Как дегустатор, оценивающий букет чужого несчастья.
На столе между ними лежала стопка заявлений, и каждый лист пах солью, тушью для ресниц и разрушенными ожиданиями.
В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, что портрет на стене окончательно ослеп на второй глаз.
Вошла Серафима Батьковна. Белая Волчица. Юрист. Её шерсть отливала платиной, а глаза излучали то особое тепло, которое бывает у людей, точно знающих, на какой странице Кодекса прописано ваше наказание. Она мягко положила лапу на спинку стула, и стул немедленно выпрямился, как солдат на плацу.
За ней, цокая каблуками по бетонному полу с частотой пулеметной очереди, вошла Лисица Мила. Её взгляд скользнул по кабинету, оценил стоимость мебели, амортизацию штор и моральный износ всех присутствующих за 0,7 секунды. Блокнот в её лапах раскрылся сам, как рот у утопленника.
Мы по делу Косого, сказала Серафима, и её голос обволок кабинет, как анестезия перед ампутацией. Лапа мягко легла на папку, придавив её к столу с нежностью, от которой у Лиса непроизвольно дернулся левый глаз. Статья четыреста семнадцать Лесного Кодекса. Систематическое использование чужого доверия в целях удовлетворения репродуктивного инстинкта без намерения гнездования. Пункт «Б». С отягчающими.
Мила щелкнула ручкой. Звук был как взвод курка.
Я посчитала, произнесла она, и каждое слово падало на стол, как монета на мрамор. Пальцы её левой лапы побелели на сгибах от силы, с которой она сжимала блокнот. Совокупный эмоциональный ущерб по всем пострадавшим. Если конвертировать слезы в шишки по текущему курсу. Косой должен лесу больше, чем весит сам. В мокром виде. С ушами.
Потапыч шумно выдохнул. Его дыхание было как работающий компрессор в подвале.
Так давайте его сюда, этого демографа недоделанного!
Зайца Косого доставил Патруль Волков. Двое серых в форме, пропахшей бензином и безнаказанностью, втолкнули его в кабинет. Старший Волк щелкнул челюстью, обильная слюна капнула на протокол задержания, размыв графу основание.
При попытке к бегству не сопротивлялся, гавкнул Волк, и его шерсть на загривке стояла дыбом от профессионального рефлекса. Пытался петлять, но мы его на третьем круге взяли. У барсучихи под крыльцом прятался. Под чужим именем. Представился Кроликом Эдуардом.
Косой стоял посреди кабинета. Его левое ухо мелко дрожало с частотой восемьдесят ударов в минуту. Правое ухо было прижато к голове, как антенна, ловящая сигнал опасности со всех направлений одновременно. Пот выступил на розовом носу и повис каплей, отражая в себе весь кабинет и всех присутствующих, и каждый из них в этой капле выглядел ещё страшнее, чем в жизни.
Косой нервно поправил прическу, хотя прически у него не было. Его глаза, и без того косые, сейчас вращались в орбитах, как два бильярдных шара, ища лузу, в которую можно было бы провалиться. Сердце колотилось с такой силой, что сквозь тонкую грудную клетку был виден его ритм, и ритм этот напоминал SOS.
Братцы! выдохнул Косой и послал в воздух дрожащий воздушный поцелуй, который никто не поймал, и он шлепнулся об стену и сполз по ней, как медуза. Братцы, сестрицы, это недоразумение! Я просто щедрый на чувства! Моё сердце это коммунальная берлога! Я не виноват, что в нём много комнат!
Мила подняла взгляд от блокнота. Её зрачки были как два сейфовых замка.
Комнат много, повторила она, и кончик её пера вонзился в бумагу с хрустом. А прописка в каждой временная. И коммуналку не платишь.
Серафима мягко подняла лапу, и в кабинете стало тихо. Даже таракан, успевший вернуться на подоконник с крошечным биноклем, замер.
Косой, начала она, и её голос был теплым, как грелка на животе больного, но внутри этой грелки плескался кипяток Закона. Давай разберемся. Не ради наказания. Ради профилактики. Расскажи нам, как ты работаешь. Чтобы все лесные дамы знали, на что обращать внимание. Считай это явкой с повинной и методическим пособием в одном флаконе.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА. ПРИЗНАКИ САМЦА-ПУСТОХВОСТА
Косой сглотнул. Кадык дернулся, как лифт между этажами паники. Его лапы теребили пуговицу на рубашке с такой скоростью, что пуговица начала дымиться.
Ну, начал он, и голос его петлял, как заячий след на снегу. Первое. Ну. Я всегда тороплюсь. Понимаете? Нормальный самец, он ведь будет ухаживать. Гнездо показывать. Запасы демонстрировать. А я. Я сразу к телу. К шкурке. Мне некогда ждать, у меня расписание.
Лис в углу достал из-под стола маленький диктофон и нажал запись. Его морда не выражала ничего, и именно это ничего было страшнее любого выражения.
Продолжай, выдохнула Серафима, и её коготь мягко постукивал по столу, как метроном исповеди.
Косой судорожно оглянулся на дверь. Путей отхода не было. Ежи перекрыли коридор, и оттуда доносилось мерное сопение и позвякивание иголок.
Второе, зачастил Косой, и его речь стала рваной, как газета в когтях. Я никогда. Никогда не знакомлю с друзьями. С семьей. Зачем? Это же следы. Улики. Свидетели. Настоящий самец покажет свою нору, свою берлогу, своих. А я. Я как призрак. Появляюсь и исчезаю. Встречи только на нейтральной территории. В чужих дуплах. В съемных норах.
Потапыч скрипнул зубами. Звук был как надлом ствола.
Третье! Косой уже не мог остановиться, слова сыпались из него, как орехи из дырявого мешка. Его ухо дрожало уже не мелко, а крупно, и пот с носа капал на казённый линолеум, оставляя маленькие лужицы отчаяния. Телефон! Телефон всегда экраном вниз! Сообщения удаляю! На звонки не отвечаю при ней! Говорю, что это работа, мама, спам, налоговая. Всё что угодно. Только не правду.
Мила записывала. Её перо двигалось по бумаге с хирургической точностью, и каждая буква была как гвоздь в крышку.
Четвертое, выдавил Косой, и его голос стал тише, как у мотора, в котором кончается смола. Обещания. Я обещаю всё. Совместную берлогу. Зайчат. Огород с морковкой. Отпуск на южной поляне. Но. Но никогда. Ни разу. Не делаю ни одного шага к этому. Потому что обещание для меня это. Это наживка. Не план.
Серафима наклонила голову. Её глаза были влажными, но не от жалости. От концентрации.
Пятое, хрипнул Косой. Его пальцы наконец оторвали пуговицу, и она отлетела через весь кабинет и попала точно в глаз портрету на стене, добив его окончательно. Я никогда не спрашиваю, как у неё дела. Не помню, что она рассказывала. Не знаю, чем болеет её мать. Какой у неё любимый куст. Я слушаю только ровно столько, сколько нужно, чтобы она подумала, что я слушаю. Это. Это имитация внимания. Пустое дупло с нарисованным входом.
В кабинете повисла тишина. Где-то за стеной бобры прекратили грызть. Ворона на КПП выплюнула вторую мышь. Мир замер, как пленка на паузе.
Шестое, прошептал Косой, и его уши повисли, как два белых флага капитуляции. Секс. Это всегда. Всегда главное. Если убрать секс, то от меня ничего не остается. Пустое место. Шкурка без начинки. Если она скажет давай просто погуляем, я исчезну. Испарюсь. Как роса с капустного листа. Потому что мне нечего дать кроме.
Он не договорил. Горло перехватило.
Лис щелкнул диктофоном. Поднялся. Подошел к Косому так близко, что тот почувствовал запах его одеколона, который пах формалином и терпением.
Резюмирую для протокола, произнес Лис, и каждый слог был как капля яда в ухо. Признаки самца-порожняка, подвид хвост трубой, дупло пустое. Первое. Ускоренная программа сближения. Торопит с физическим контактом, пропуская стадию доверия. Второе. Изоляция от своего круга. Никаких знакомств с друзьями и семьей. Ты для него не часть жизни, а отдельный файл, который можно удалить. Третье. Информационная гигиена наоборот. Телефон как сейф. Скрытность, выдаваемая за личное пространство. Четвертое. Инфляция обещаний. Много слов, ноль действий. Проверяется просто. Попроси о чем-то конкретном и маленьком. Починить полку. Приехать, когда плохо. Встретить после работы. Пустохвост сдуется, как проколотый клещ. Пятое. Эмоциональная глухота. Не помнит, не слышит, не видит. Ты для него не личность, а функция. Шестое. Без физического контакта теряет интерес. Тест простой. Скажи нет и засеки время до исчезновения.
Лис повернулся к Серафиме. Та кивнула и раскрыла Кодекс на заложенной странице.
От себя добавлю, произнесла Серафима, и её голос был мягким, но в этой мягкости угадывалась арматура. Она провела лапой по странице, и бумага под её когтями зашуршала, как осенняя листва, как предупреждение. Есть ещё признаки, которые Косой не назвал, потому что сам их не осознаёт. Седьмое. Избирательная щедрость. Дарит подарки только перед или после интимности. Никогда просто так. Подарок у такого самца это не жест души. Это транзакция. Восьмое. Газлайтинг. Если ты замечаешь что-то не то, он скажет, что тебе кажется. Что ты слишком эмоциональная. Что ты душная. Это не критика. Это дымовая шашка. Девятое. Появляется и исчезает циклами. Три дня огня и страсти, потом неделя тишины. Это не занятость. Это ротация. Ты в очереди, просто не знаешь об этом.
Мила захлопнула блокнот. Звук был как приговор.
И десятое, сказала она, и её взгляд прошил Косого насквозь, как спица через масло. Ему всё равно, что будет после. У него нет плана на потом. Потому что потом для него не существует. Он живет в вечном сейчас, и в этом сейчас он берёт. Только берёт. Проверка проста. Спроси его. Где мы будем через полгода? Через год? Посмотри на его лицо. Если по нему пробежит тень, как от грозовой тучи, если глаза забегают и лапа потянется к телефону, значит, через полгода он планирует быть в другой норе. С другой.
Косой стоял посреди кабинета, и впервые за всё время его уши перестали дрожать. Они просто висели. Как два опустевших парашюта после приземления в реальность.
Потапыч поднялся. Кресло под ним выдохнуло с облегчением, как спасённый из-под завала. Его лапа снова обрушилась на стол, но в этот раз не от ярости, а для того, чтобы поставить печать. Печать была размером с блюдце и оставила на бумаге оттиск медвежьей лапы с надписью УТВЕРЖДАЮ. РАЗМНОЖИТЬ ПО ДУПЛАМ И НОРАМ.
Значит так, прохрипел Потапыч, и его глаза налились кровью, как два заходящих солнца. Этот протокол, значит, распечатать. Паук, слышишь?!
Из-за серверной стойки в углу высунулись три из восьми лап Паука Валеры. Остальные пять конвульсивно набирали что-то на клавиатуре. Его жвала подрагивали, а остекленевший взгляд всех шести глаз был направлен одновременно в три монитора и в бездну экзистенциального кризиса.
Уже в сети, прошелестел Валера голосом, похожим на скрип модема. Хештег зайцу конец в трендах. Сороки подхватили. QR-код с признаками уже на каждой третьей сосне.
За окном действительно мелькнули черно-белые перья Сорок. Одна из них, задыхаясь от восторга и тахикардии, прижимала к груди камеру, из которой торчало перо вместо объектива.
Эксклюзив! заверещала она так, что у Ежа на посту лопнул один из шипов от резонанса. Заяц Косой сдал всю самцовую братию! Десять признаков пустодупла! Лесные дамы, линк в берёзовой коре!
Косой медленно опустился на стул. Его лапы безвольно повисли. В животе что-то булькнуло, и это был не голод, а осознание. Может быть, впервые.
Серафима подошла к нему. Положила лапу на плечо. Тепло. Без нажима. Без угрозы. Просто тепло.
Косой, сказала она тихо. Это не приговор. Это диагноз. А диагноз, значит, лечится. Если захочешь.
В дверях появился Дятел. Его голова ритмично подергивалась, а в маниакально блестящих глазах читалось профессиональное рвение. Он постучал по дверному косяку три раза, проверяя его на прочность, и удовлетворенно кивнул.
Кто тут на трепанацию? осведомился Дятел, и его клюв щелкнул с хирургической чёткостью. Я могу вскрыть черепную кору и посмотреть, есть ли там совесть. Операция бесплатная. Наркоз по настроению.
Не надо, выдохнул Косой. Я. Я сам расскажу. Всё.
И в лесу стало тихо.
Только бобры за стеной продолжали грызть, потому что плотину никто не отменял, и смета горела, и дедлайн никого не ждёт, даже если весь лес остановился послушать, как Заяц впервые в жизни говорит правду.
ТЕГИ ДЛЯ ДЗЕН
#ТайгаПравwordsды #ЗаячийСиндром #ЛеsнойКодекс #РедФлагиСамца #ЗонаОтношений
