Запах ладана вперемешку с ароматом дешевых лилий из ритуального магазина казался Анне удушающим. Она стояла у свежего холма земли, пряча глаза за широкими стеклами дорогих очков Gucci. Очки были настоящими, купленными еще в прошлом году, когда оборот её рекламного агентства позволял не смотреть на ценники. Теперь же они служили щитом — не от солнца, которого в сером подмосковном небе не наблюдалось, а от пристальных, оценивающих взглядов родственников.
Анна чувствовала на себе этот взгляд. Тяжелый, обвиняющий, сверлящий лопатки. Её младшая сестра Катя стояла чуть поодаль, кутаясь в поношенное пальто и прижимая к себе младшего сына. Двое старших хмуро ковыряли носками ботинок талый снег.
Когда последние горсти земли упали на гроб отца, и немногочисленные провожающие потянулись к выходу с кладбища, Катя преградила сестре путь.
— Ну что, Ань, — голос сестры дрожал то ли от холода, то ли от едва сдерживаемой ярости. — Довольна? Теперь ты официально единоличная владелица папиной квартиры.
— Катя, не здесь, — тихо ответила Анна, поправляя воротник норковой шубы. Шуба была взята в рассрочку, по которой Анна не платила уже три месяца. — Давай сначала помянем отца, а потом будем обсуждать завещание.
— А чего обсуждать?! — Катя сорвалась на крик, не обращая внимания на оборачивающихся людей. — Папа всегда тебя обожал. «Анечка — бизнесвумен», «Анечка сама всего добилась»! А то, что Анечка на своем «Мерседесе» приезжала к нему раз в полгода, это ничего? Я его досматривала! Я ему лекарства возила через весь город с тремя детьми на шее!
— Я присылала деньги, Катя. Каждый месяц.
— Деньги! — Катя почти выплюнула это слово. — Тебе легко швыряться бумажками, когда у тебя счета в банках пухнут! А у нас с Игорем ипотека, которую платить еще пятнадцать лет, и трое пацанов, которые растут быстрее, чем я им обувь покупаю. Тебе эта однушка в хрущевке — на один зуб, очередную сумочку купить. А для нас это шанс просто выдохнуть!
Анна почувствовала, как внутри всё сжалось. Если бы Катя только знала. Если бы она знала, что «Мерседес» под окнами принадлежит лизинговой компании, которая уже прислала второе уведомление об изъятии. Что рекламное агентство «Арт-Медиа» фактически банкрот после того, как крупный заказчик ушел с рынка, не оплатив счета. Что её шикарная квартира в центре выставлена на продажу, чтобы покрыть хотя бы часть долгов перед сотрудниками.
Но признаться в этом сейчас — значило расписаться в собственном крахе. Всю жизнь Анна была для семьи «золотым ребенком», эталоном успеха. Эта роль стала её коконом, её броней.
— Катя, наследство разделено так, как решил отец. Половина квартиры — твоя, половина — моя. Это справедливо.
— Справедливо?! — Катя подошла вплотную, обдав Анну запахом недорогого стирального порошка. — У тебя и так всё есть! Коттедж, бизнес, шмотки, отдых в Дубае! Зачем тебе эти несчастные метры на окраине? Отдай мне свою долю. Просто откажись. Тебе это ничего не стоит, а нас спасет от долговой ямы. Будь человеком, Аня! Или ты настолько зажралась в своей Москве, что родную кровь не видишь?
— Я не могу просто «отдать», Катя. У меня... сейчас сложные времена.
Катя звонко, обиженно рассмеялась.
— Сложные времена? Это когда вместо омаров приходится есть стейки? Не смеши меня! Ты посмотри на себя: сапоги стоят как три моих зарплаты. Тебе просто жалко. Ты всегда была жадной, Анька. Даже в детстве конфеты под подушкой прятала.
К ним подошел муж Кати, Игорь. Он сочувственно положил руку жене на плечо, но посмотрел на Анну с холодным презрением.
— Оставь её, Кать. Сытый голодного не разумеет. Поехали домой. Нам еще за садик заносить, а денег — кот наплакал. Пусть подавится своей долей.
Они ушли, оставив Анну стоять у ворот кладбища. Ветер больно хлестнул по лицу. Анна достала из сумочки телефон — экран был в мелких трещинах, на ремонт не было времени и лишних пяти тысяч.
«Срочно перезвоните в банк ВТБ по поводу просроченной задолженности», — гласило сообщение на главном экране.
Анна посмотрела на свой «Мерседес», припаркованный у обочины. Черный, блестящий, он выглядел как символ триумфа. Никто не видел, что в баке бензина осталось на тридцать километров, а на карте Анны — ровно восемьсот рублей до конца недели.
Она села за руль, уронила голову на кожаную оплетку и впервые за долгие годы позволила себе всхлипнуть. Катя требовала спасения, не понимая, что сама Анна уже давно идет ко дну, и папина ветхая однушка — это единственный плот, который может удержать её на плаву.
В зеркале заднего вида отразилось лицо — красивое, ухоженное, но с глазами затравленного зверя. Предстояла битва за наследство, в которой на кону стояли не просто деньги, а право не оказаться на улице. И в этой битве родная сестра была готова объявить ей войну.
Неделя после похорон превратилась для Анны в затяжной прыжок без парашюта. Утро начиналось не с кофе, а с беззвучного режима на телефоне, который вибрировал от звонков с незнакомых номеров. Коллекторы, юристы бывших партнеров, менеджеры лизинговых компаний — все они хотели одного: крови. Или, по крайней мере, тех денег, которых у Анны больше не было.
Она сидела в своем офисе, из которого уже вывезли большую часть мебели под видом «обновления интерьера». На самом деле, дизайнерские кресла ушли на Avito за бесценок, чтобы выплатить долги по зарплате бухгалтеру и секретарю.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Катя. В этот раз на ней был более опрятный пуховик, а лицо горело решимостью. За её спиной маячил Игорь, потирая натруженные руки.
— Мы пришли договориться по-хорошему, — с порога заявила Катя, усаживаясь на единственный оставшийся стул. — Я консультировалась с юристом. Мы можем оспорить завещание. Папа последние месяцы был на таблетках, он плохо соображал. То, что он отписал тебе половину — это его старческая причуда.
Анна медленно подняла взгляд. Голова гудела от бессонницы.
— Катя, папа был в здравом уме до последнего дня. Ты это прекрасно знаешь. Мы вместе пили чай за неделю до его ухода, и он обсуждал со мной политику. Зачем ты врешь?
— Затем, что мне кормить детей нечем! — Катя сорвалась на крик, и её голос эхом разлетелся по пустому офису. — Тебе-то что? Посмотри вокруг! Офис в Москва-Сити, панорамные окна... Ты хоть понимаешь, сколько стоит собрать троих пацанов в школу? А у нас стиралка сгорела вчера, Анна! Стиралка! Я руками стираю в тазу, пока ты тут в облаках витаешь!
— Катя, послушай меня внимательно, — Анна подалась вперед, её голос был пугающе спокойным. — Продай свою долю. Я помогу найти покупателя на всю квартиру, мы разделим деньги, и ты купишь себе и стиралку, и закроешь часть ипотеки. Но мне нужна моя половина.
— Зачем?! — Катя вскочила. — Чтобы купить себе еще одну пару туфель? Игорь, ты слышишь её? Она трясется за эти копейки, имея миллионы!
Игорь сделал шаг вперед, нависая над столом Анны.
— Слушай, Аня. Мы люди простые. Нам чужого не надо, но и свое не отдадим. Катька — родная дочь, она за отцом горшки выносила. А ты... ты просто гость в этой семье. Откажись от доли добровольно. Мы тебе еще спасибо скажем. А не откажешься — мы во всех газетах прославим твой «успешный бизнес». Расскажем, как ты у сестры-многодетки последний кусок хлеба отнимаешь. Образ «железной леди» быстро пойдет трещинами, а рекламодатели такое не любят.
Анна горько усмехнулась. Если бы они знали, что рекламодателей уже нет. Что «образ» — это всё, что у неё осталось, и он рассыпается прямо сейчас.
В этот момент дверь офиса снова открылась. Но вошел не курьер с едой и не запоздалый клиент. В кабинет вальяжной походкой прошел мужчина в строгом сером костюме. Это был Вадим — её главный кредитор, человек, которому она задолжала сумму с семью нулями.
— О, Анна Сергеевна, у вас гости? — Вадим окинул Катю и Игоря пренебрежительным взглядом. — Простите, что без приглашения, но ваши телефоны подозрительно молчат.
— Вадим, я же сказала, я ищу решение, — быстро проговорила Анна, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— Решение затянулось, — Вадим присел на край стола, игнорируя протестующий возглас Игоря. — Мои юристы начали процесс отчуждения вашего имущества. Кстати, этот прекрасный «Мерседес» внизу — сегодня его последний вечер в вашем распоряжении. Завтра утром за ним приедет эвакуатор.
В офисе повисла звенящая тишина. Катя округлила глаза, переводя взгляд с сестры на незнакомца.
— Какой эвакуатор? — пролепетала она. — Аня, о чем он говорит?
Вадим усмехнулся, глядя на Катю.
— О, вы, должно быть, родственница? Поздравляю, ваша сестра — великий комбинатор. Строить империю на заемные средства, которые невозможно вернуть — это талант. На сегодняшний день долг госпожи Воскресенской превышает стоимость всех её активов, включая этот офис и, боюсь, даже те украшения, что на ней надеты.
Катя медленно повернулась к Анне. Её лицо из гневного стало бледным, почти прозрачным.
— Аня... Это правда?
Анна закрыла лицо руками. Маска, которую она носила столько лет, наконец-то треснула и упала к её ногам.
— Да, Катя. Правда. Бизнес лопнул три месяца назад. Машины в лизинге, квартира в залоге. У меня нет миллионов. У меня нет даже десяти тысяч, чтобы заплатить за аренду этого помещения на следующий месяц. Папина доля в квартире — это всё, что у меня осталось, чтобы не оказаться на вокзале.
Игорь хмыкнул, но в его голосе больше не было яда. Скорее, недоумение.
— Так ты... ты всё это время врала? Когда приезжала на Новый год и дарила детям дорогие приставки — ты уже была в долгах?
— Я надеялась всё исправить, — прошептала Анна. — Думала, выстрелит новый контракт. А потом папа... всё повалилось в одну кучу. Я не хотела, чтобы вы знали. Я хотела оставаться для вас сильной.
Катя села обратно на стул. Ярость ушла, сменившись странным, болезненным чувством. Она всю жизнь завидовала сестре, ненавидела её за легкость бытия, за этот блеск и роскошь. А оказалось, что всё это время Анна балансировала на краю пропасти, пока Катя спокойно спала в своей ипотечной, но стабильной квартире.
— Значит, — подал голос Игорь, — наследство тебе нужно, чтобы отдать долги этому... господину?
Вадим холодно улыбнулся:
— Этой доли не хватит даже на покрытие процентов, но это лучше, чем ничего. Мы заберем всё, что сможем.
— Нет, — вдруг четко сказала Катя. Она встала и подошла к Анне, положив руку ей на плечо. — Ничего вы не заберете.
Вадим приподнял бровь:
— Простите?
— Эта квартира — наше родовое гнездо, — голос Кати окреп. — И если моя сестра там прописана, вы не сможете выставить её на улицу просто так. Мы будем судиться годами. Аня, идем отсюда.
— Катя, ты что говоришь? — Анна подняла на неё заплаканные глаза. — Ты же сама хотела, чтобы я отказалась...
— Я дура была, — отрезала Катя. — Думала, ты с жиру бесишься. А ты, оказывается, в беде. Мы семья или кто? Игорь, бери её сумку. Мы едем к нам.
Вадим лишь покачал головой, глядя им вслед.
— Трогательно. Но суды всё равно будут, Анна Сергеевна. Помните об этом.
Когда они вышли на улицу и сели в старенькую «Ладу» Игоря, Анна почувствовала странное облегчение. Ей больше не нужно было играть роль.
— Послушай, — сказала Катя, когда они тронулись с места. — Квартиру мы продавать не будем. Мы туда переедем всей семьей, а нашу ипотечную сдадим. Денег как раз будет хватать на платежи и на то, чтобы ты могла спокойно найти работу. Обычную работу, Аня. Без этих твоих «миллиардов».
Анна смотрела на проплывающие мимо огни города. Она потеряла бизнес, статус и машину. Но в старой «Ладе», пропахшей бензином и детским печеньем, она впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.
Однако она еще не знала, что у Вадима был козырь в рукаве. И этот козырь был связан не с долгами Анны, а с тем, что скрывал их отец в той самой старой хрущевке.
Жизнь в «ипотечной однушке» Кати, пока та с семьей обживала папину квартиру, стала для Анны суровой школой заземления. Здесь не было панорамных окон, только вид на серую детскую площадку и вечно подтекающий кран на кухне. Но именно здесь, среди выцветших обоев, к Анне впервые за десять лет вернулся нормальный сон. Больше не нужно было поддерживать фасад.
Через две недели после того, как сестры заключили временное перемирие, Катя позвонила поздно вечером. Её голос дрожал, но не от злости, а от испуга.
— Аня, приезжай. Срочно. Мы... мы начали сдирать старый линолеум в папиной спальне. Тут такое...
Анна вызвала самое дешевое такси. Подъезжая к дому своего детства, она увидела у подъезда знакомый серый автомобиль. Вадим. Сердце ушло в пятки. Неужели он выследил их и решил перейти к угрозам?
В квартире пахло пылью и старым деревом. В центре комнаты стоял Игорь, сжимая в руках монтировку, а Катя сидела на корточках возле вскрытого паркета. Вадим стоял у окна, скрестив руки на груди, и вид у него был на редкость озадаченный.
— Что здесь происходит? — выдохнула Анна.
— Твой кредитор оказался быстрее, чем я думал, — буркнул Игорь. — Он заявился через час после того, как мы нашли это. Сказал, что у него был должок перед тестем, о котором он не договаривал.
Анна подошла ближе. Под половыми досками, в глубокой нише, забитой ветошью, лежал массивный металлический кейс и папка с пожелтевшими документами.
— Наш папа, — начал Вадим, и его голос больше не звучал как металл, — не всегда был скромным инженером. В девяностые он был соучредителем компании, из которой меня вышвырнули партнеры. Он был единственным, кто не предал. Он сохранил свою долю, но отошел от дел, когда начался бандитский беспредел. Он сказал мне тогда: «Вадим, я спрячу это для девчонок. Придет время, когда им будет нужнее, чем просто деньги».
Катя дрожащими руками открыла папку. Это были акции крупного машиностроительного холдинга, который за последние тридцать лет превратился в гиганта. Инвестиции отца, которые он никогда не трогал, живя на скромную пенсию, превратились в капитал, способный перекрыть все долги Анны и обеспечить Катиных детей до конца жизни.
— Почему он не сказал? — прошептала Анна, опускаясь на пол рядом с сестрой. — Почему заставлял нас ссориться из-за этой квартиры?
— Потому что он видел, во что ты превращаешься, Аня, — тихо сказала Катя, глядя на сестру. — Ты мерила жизнь нулями в контрактах. А меня он проверял на человечность. Он хотел, чтобы мы нашли это сокровище вместе. Только тогда, когда станем настоящими сестрами, а не конкурентками за его любовь.
Вадим кашлянул.
— Анна Сергеевна, я здесь не для того, чтобы забрать это. Папка и кейс принадлежат вам двоим по закону. Но в кейсе... там не только деньги.
Игорь щелкнул замками. Внутри, помимо пачек старых купюр, лежало письмо, написанное знакомым почерком отца.
«Мои родные девочки. Если вы читаете это, значит, вы наконец-то заговорили друг с другом без криков. Аня, богатство — это не то, что на счету, а то, кого ты можешь позвать на помощь, когда счет обнулится. Катя, зависть — это яд, который разъедает твой дом быстрее любой ипотеки. Поделите всё поровну. И, пожалуйста, купите Кате новую стиральную машину, а Ане — билет в отпуск, где нет сотовой связи».
В комнате воцарилась тишина, прерываемая только тиканьем старых настенных часов. Сестры посмотрели друг на друга. В глазах обеих стояли слезы. Весь пафос, все обиды, все кредитные «Мерседесы» и неоплаченные счета казались сейчас такими мелкими по сравнению с этой тихой мудростью человека, который любил их обеих одинаково — просто по-разному.
— Ну что, «богатая сестренка»? — Катя первая выдавила слабую улыбку. — Пойдем на кухню? Я чайник поставила.
— Пойдем, — кивнула Анна. — Вадим, вы с нами?
— Пожалуй, откажусь, — Вадим чуть поклонился. — Мои претензии к вам, Анна, официально аннулированы. Считайте, что ваш отец закрыл ваш долг еще тридцать лет назад. Но мой совет: не открывайте новое агентство. Вы отличный кризис-менеджер, но ужасный бухгалтер. Приходите ко мне в отдел логистики, когда придете в себя. Мне нужны люди, которые умеют держать удар.
Когда дверь за кредитором закрылась, Анна почувствовала, как с её плеч упала бетонная плита, которую она несла годы.
Прошло полгода.
Старую хрущевку не продали. Её капитально отремонтировали, превратив в уютное место для семейных воскресных обедов. Катя закрыла ипотеку и теперь занималась небольшим цветочным бизнесом, о котором всегда мечтала. Она больше не кричала о несправедливости — у неё было спокойствие, которое не купишь ни за какие акции.
Анна работала у Вадима. Она больше не носила Gucci и не арендовала офисы в Сити. Она ездила на подержанной, но надежной иномарке, купленной на честно заработанные комиссионные.
В ту субботу они сидели на той самой кухне.
— Знаешь, — сказала Катя, разливая чай, — а ведь если бы я тогда не устроила скандал на похоронах, мы бы так и жили: ты в своих долгах и гордости, я в своей нищете и злобе.
— Получается, папа был прав, — Анна взяла сестру за руку. — Иногда нужно, чтобы всё разрушилось до основания, чтобы увидеть, что лежало в фундаменте.
Она посмотрела на старую фотографию отца на полке. Он улыбался им — хитро и по-доброму, как человек, который точно знал: настоящая мелодрама всегда заканчивается там, где начинается искренность.
