Варяг

Варяг.

Часть 1: Пробуждение.

Трель электронного будильника, дешёвого, китайского, с надоедливым, писклявым звуком, раскалывала гробовую тишину отсека. Не тишину покоя, а тишину смерти – тяжёлую, пыльную, пахнущую ржавчиной, машинным маслом и застоявшимся холодом. Старший мичман Анатолий Михалыч Язов застонал, не от сна, а от того, что надо было снова просыпаться. Откинул одеяло, шерстяное, тяжёлое, пропахшее табаком, и сел на койке, костяшками потёр впалые виски.

Его каюта-камбуз на бывшей АПЛ К-455 «Вепрь» была теперь не боевым постом, а последним островком жизни в железном трупе. Он превратил её в подобие жилья: книги на полке («Кортик» Рыбакова, «Ташкент – город хлебный», справочник по дизелям), фотографии на переборках – чёрно-белые, пожелтевшие: экипаж на палубе под северным солнцем, он, молодой, у перископа, дочь-школьница с бантами. Даже коврик сплёл сам из обрезков пропиленового шнура – лежал у койки, чтоб ноги с утра на холодный металл не ставить. Электрочайник «Эленберг», подарок от дочки. Скромно, но уютно. Как в последнем окопе.

– Морская гвардия идёт уверенно, любой опасности глядит она в глаза... – сиплым, с утренней хрипотцой, голосом начал напевать Михалыч, застёгивая потрёпанный, но безупречно вычищенный флотский китель. Пуговицы туго входили в петли. – В боях испытана, в вине пропитана, морская гвардия для недругов гроза! Ничего, старушка, – он потрепал ладонью переборку, будто холку старого пса. – Мы ещё повоюем. А теперь – чайку, самое оно.

Но в чайнике воды не оказалось. Михалыч мотнул головой, достал из-под койки армейскую канистру на двадцать литров. Она была пуста. Всю воду он вчера извёл на умывание и на чистку формы. Внутри всё сжалось от знакомого, тошнотворного чувства – чувства заброшенности. Не острой, а тлеющей, как эта ржавчина на переборках.

– У нас, брат, не большая командировка, – пробубнил он себе под нос, будто оправдываясь перед кораблём. Накинул бушлат с выцветшими от времени и солёных брызг нашивками, прихватил канистру и вышел из каюты в полумрак центрального поста.

Его не было. Не было былого порядка, того стерильного, пахнущего краской, соляркой и дисциплиной великолепия подводного крейсера. «Вепрь» была разобрана. С потолка свисали пучки оборванных проводов, как кишки. Сняты панели, зияли чёрные провалы шахт. Повсюду лежали демонтированные узлы агрегатов, покрытые рыжей прахой ржавчины. Воздух был неподвижен и густ от пыли. Лодка стояла не у пирса, а в сухом доке судоремонтного завода «Нептун». Её ремонт, начатый в надежде, заморозили. А потом и вовсе списали. Теперь это был не корабль, а объект № 455-С – списанная субмарина на утилизацию. Только Михалыч об этом как будто не знал. Или не хотел знать.

Он шёл по знакомым отсекам, его сапоги глухо стучали по рифлёному металлу настила. В носовом торпедном – пусто, аппараты зияли чёрными дырами. В кормовом – тишина мёртвых турбин. Он поднялся по вертикальному трапу к рубочному люку. Потянул тяжелый штурвал. Заскрежетали болты.

Часть 2: Мир за люком

Открыв люк, Михалыч поёжился. На улице был ноябрь. Мокрый снег с дождём сеял с низкого, свинцового неба, превращая всё вокруг в серую, холодную кашу. Воздух ударил в лицо сыростью и кисловатым запахом заводской гари. Он поднялся наверх, на холмик рубки, и закрыл люк.

Привычного мира не было. Не было плеска волн о стальной борт, крика чаек, уходящей вдаль серой полосы родного причала в Видяево, силуэтов других кораблей на рейде. Была индустриальная пустыня. Гигантский док, каменный короб, в котором «Вепрь» сидела, как игрушка в ванне. Вокруг – корпуса цехов «Нептуна», ржавые стапеля с остовами каких-то барж, штабеля металлолома, похожие на курганы. Вдалеке гудел гудок, скрежетали краны. Его мир сузился до размеров этой бетонной ловушки.

Спустившись по шаткому приставному трапу, обходя лужи с радужными разводами мазута, Михалыч зашагал между цехами. Его здесь знали. Знали и жалели.

– О, Михалыч! Жив ещё, морской волк? – кричал крановщик дядя Вася, выглядывая из своей будки.
– Привет, Михалыч! Чего, чайку решил попить? Опять вода кончилась? – это слесарь Семён, по прозвищу Борода.
– Михалыч, да когда ж ты в моря-то? А то скоро твоя «сумбарина» в этот док врастёт намертво, будем тебя вместе с ней резать! – неслось от сварочного поста.

Он шёл, кивая, улыбаясь кривой, невесёлой улыбкой. «В море». Слово было как призрак. Пока он набирал воду из крана в заводской столовой, к нему подкатила, шурша фартуком, повариха Галя, женщина лет пятидесяти, с добрым лицом.

– Михалыч, иди-ка сюда, я тебе супчику настоящего налью. Картошечка с мясом. А то от одной этой твоей «домашней пищи» – она кивнула на его канистру – ты скоро на просвет светиться будешь.
– Не положено, Галь, – отмахнулся он, но голос дрогнул. – И тебе влетит от начальства. Контрафакт.
– Ой, гляньте, какой строгий! – руками в бока. – А человека бросить без довольствия – это по уставу вашем положено?
– Накладки бывают, – пробормотал он, отводя взгляд. – Начальство скоро приедет. Разберёмся.
– Ладно, не спорю. Только не уходи минуту.

Она сбегала на кухню и сунула ему в руки тёплый, завёрнутый в газету пакет.
– Пирожки. С капустой и яйцом. От меня лично. И не возражать!
Михалыч сжал пакет, почувствовав сквозь бумагу живое, человеческое тепло.
– Спасибо тебе, добрая женщина. Родина тебя не забудет.
– Да иди уже, воин, – Галя махнула рукой, и на глазах у неё блеснули слезинки. – Только смотри там… Береги себя.

Часть 3: Вторжение и прозрение

Вернувшись на лодку, Михалыч, как ритуал, устроился на мостике – на самом верху рубки. Распаковал пирожки, поставил на скобу старенький транзисторный приёмник «Спидола». Поймал сквозь треск и помехи «Маяк». Голос диктора вёл репортаж об открытии нового торгового центра. Мир там, снаружи, жил какой-то другой, стремительной и чужой жизнью.

Вдруг сквозь шум завода донеслись голоса. Молодые, наглые, пересыпанные матом. И смех – тот особый, тупой и агрессивный смех, от которого по спине бежит холодок. Смех хозяев жизни.

Чувство долга, вбитое за тридцать лет службы, сработало автоматом. Михалыч осторожно высунулся из люка. У скулы лодки, у самого трапа, стояли двое. Не заводские. Штатские, но в дорогих, хоть и грязных, куртках, спортивного телосложения. Лица наглые, с короткими, жестокими стрижками. Они разглядывали корпус лодки, как мясник тушу.

– Мужик, а ты кто такой? – один из них, пошире в плечах, упёр взгляд на Михалыча.
Михалыч выпрямился во весь рост. Китель, бушлат, фуражка с якорем.
– Я вам не мужик. Я – вахтенный офицер.
Наступила секунда тишины, а потом они залились хриплым, животным хохотом.
– Вахтенный?! Ха-ха-ха! Вахтенный по металлолому! Офигели! Ты, дед, тут один вахту несешь над ржавой консервной банкой?

Злость, горькая и ясная, ударила Михалычу в голову. Не страх, а именно злость – за поруганную честь корабля.
– Ржать будете дома! Ну-ка, прочь от военного объекта! Быстро!
Но его вид, вид старого служаки, который ещё недавно вселял трепет матросам, на этих не действовал. Широкоплечий, которого звали Стёпа, сделал шаг вперёд.
– Ты, дядя, не шуми. Твой «военный объект» нами куплен. Всё по бумагам. Как металлолом. Так что собирай свои манатки и вали отсюда. К жене, к внукам. А то мы завтра резать начинаем. Автогеном. Так что чтоб тебя вместе с этим ведром не того. Понял, вахтенный?

И они снова засмеялись. Этот смех перечеркнул всё. Все приказы, ожидания, веру в «начальство». Михалыч молча спустился в люк и через мгновение вернулся. В его руке был пистолет. Не боевой «Макаров» – тот он сдал в оружейку части ещё полгода назад. Это был газовый пистолет, купленный в смутные 90-е для «самообороны». Но вид у него был самый что ни на есть боевой.

Он передёрнул затвор с сухим, металлическим щелчком.
– Щас вы у меня поржёте! – его голос зазвенел сталью. И он выстрелил в воздух, в сырое небо. Хлопок был громким, отчётливым, эхом отразившимся от стен дока.
– Следующий – по ногам! Валите!
Стёпа отпрянул, на его лице мелькнуло не столько испуга, сколько дикого удивления.
– Ты чего, офигел совсем?! Тебе русским языком сказано – наша лодка! Документы есть!
– У вас, ребятки, не все дома, – тихо, но так, что было слышно каждое слово, сказал Михалыч. – Это боевой корабль. Находится на плановом ремонте. После которого будет направлен на выполнение боевой задачи. Я приставлен от экипажа для сохранения военного имущества. Так что не доводите до греха. Кругом. И бегом отсюда.
В глазах «металлоломщиков» боролись злость и расчёт. Стёпа плюнул.
– Ладно, «командир». Завтра разберёмся. С документами и с ментами.

Они ушли, пошлёпывая по лужам дорогими кроссовками. Михалыч опустил пистолет. Рука дрожала. От ярости. От бессилия. Он побежал на проходную завода.

Часть 4: Телефонный звонок в пустоту

Дежурный по проходной, старый отставной прапорщик Фёдор, давно знал Михалыча. Он молча, кивнув на телефон на стене, отвернулся к окну, делая вид, что ничего не видит. Хотя за такое могло и влететь от нового начальства охраны.
– Это ты там палил? – тихо спросил Фёдор, не оборачиваясь.
– Ага. Совсем страх потеряли, сволочи. Говорят, лодку ихняя контора купила. На лом. Резать. Надо ж такую хрень придумать. Бандюги малолетние. Я вот в часть позвоню, пусть караул с оружием пришлют. А то они завтра «разбираться» обещали.
– Из боевого что ли стрелял? – Фёдор обернулся, в его глазах была тревога.
– Да нет, газовый. Боевой мой «макарыч» в оружейке на базе лежит, меня дожидается.
Михалыч взял трубку. Набрал номер своей родной войсковой части, который знал наизусть, как молитву. Три гудка. Щелчок.

Женский голос, молодой, сладкий, натренированный: «Бизнес-центр «Эльдорадо». Добрый день. Слушаю вас.»
Михалыч замер. Подумал, что ошибся. Сбросил. Набрал снова, тщательно, цифра за цифрой.
– «Бизнес-центр «Эльдорадо». Добрый день. Слушаю вас.»
– Простите, девушка, – голос Михалыча сорвался на фальцет. – Это… это был номер войсковой части 45789. Наверное, сменился. Не подскажете новый?
Голос на том конце потеплел от правильности догадки.
– Совершенно верно! Это бывшая территория базы ВМФ. Часть расформирована, здание выкупила наша фирма. Теперь здесь офисный центр.
В ушах у Михалыча зазвенело.
– А… а куда переехала часть?
– Никуда. Её просто… больше нет. Могу чем-то ещё помочь?
Помочь. Помочь.
– Помочь больше нечем, – прошептал он.
– Тогда всего доброго, до свидания.
– Минутку! – почти крикнул он. – Девушка… а почему «Эльдорадо»? Это же в Америке, кажется.
Девушка на том конце снисходительно рассмеялась.
– Ну, сейчас так модно. Красиво звучит. До свидания.

Трубка загудела в такт пульсации в висках. Михалыч медленно положил её на рычаг. Он стоял, глядя в грязное окно проходной на свой док, на тёмный силуэт «Вепря». И вдруг его сильно закачало. Он схватился за подоконник.
– Федя… – хрипло позвал он. – Федь…

Охранник подхватил его, усадил на лавку. Молча достал свою пачку «Явы», сунул одну Михалычу в белые, трясущиеся пальцы, другую себе в рот. Зажёг спичку. Они закурили. Дым был едким и горьким.

– Я тебе ещё зимой говорил, – тихо начал Фёдор, глядя в пол. – Что про тебя забыли. А ты: «Не может быть, не может быть…»
– Про меня… про меня ладно, – голос Михалыча был пустым, как тот самый отсек. – А лодка как? «Вепрь»? Нам всего-то плановый ремонт, и в бой. Это же боевой корабль…
– Не знаю, Михалыч. Разоружение, наверное. Списание. Теперь такое время. Всё продаётся. Ты если что теперь куда?
Михалыч долго молчал, затягиваясь.
– Ой, Федь, не знаю… Особо некуда. Дочка в Колпино живёт, с зятем. Но мне на шею к ним… Не хочу. Неудобно. У них там двушка, ребёнок… Не знаю, короче.

Часть 5: Последний парад

Он вернулся в свою каюту. Теперь это было не жильё, а склеп. Он стал медленно собирать вещи. Сложил в старый морской чемодан книги, бельё, чайник. Аккуратно, одну за другой, стал снимать фотографии с переборки. Последней снял ту, где «Вепрь» идёт в надводном положении, рассекая свинцовую волну Баренцева моря. Молодой Язов на мостике. Он долго смотрел на снимок, потом бережно положил его в чемодан.

Он вышел в центральный пост, прощальным взглядом окидывая ржавеющие останки своего корабля. И тут его взгляд упал на угол трюма. Там, в беспорядке, лежало то, что забыли или бросили ремонтники: несколько баллонов. Окрашенные в белый цвет – ацетилен. В синий – кислород. Шланги. Горелка. Всё, что нужно, чтобы резать металл.

Михалыч замер. Лицо его, до этого обмякшее от горя, вдруг стало спокойным. Невероятно, ледяно спокойным. В глазах появился тот самый огонь, что был у него тридцать лет назад, когда он принимал первый курс на цель. Он принял решение. Единственно верное.

Он не стал прятаться. Он сделал всё открыто, на виду. Поднял два баллона в центральный пост, соединил шланги, открыл вентили. Шипение газа, вырывающегося под давлением, заполнило тишину отсека. Резкий, сладковатый запах ацетилена смешался с запахом пыли.

Часть 6: Последний бой

Утром к доку подъехало несколько машин. Джипы. Из них вышли Стёпа со своим напарником, директор какой-то конторы в кожанке и участковый в милицейской форме. Участковый, молодой, невыспавшийся, взял мегафон.

– Гражданин, находящийся на судне! Немедленно покиньте чужое частное имущество! В противном случае вы будете привлечены к ответственности за самоуправство и сопротивление!

Люк на рубке был открыт. Тишина. Только шипение газа, доносящееся изнутри, да шум дождя.

– Гражданин! В последний раз! Покиньте имущество!

И тогда из люка, по пояс, выплыл Михалыч. Он был в полной парадной форме. Белоснежный китель, на котором алели ряды планок с наградами. Фуражка с лакированным козырьком. Он стоял прямо, плечи расправлены, взгляд устремлён в серую даль, поверх голов собравшихся. На его лице не было ни злобы, ни страха. Было достоинство. Достоинство командира, принимающего последний парад.

Он поставил рядом на крышку люка свою старую магнитолу «Спидола». Нажал кнопку. И полилось, сначала тихо, потом набирая мощь:

«Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает!»

Рабочие у соседних стапелей прекратили работу. Подняли головы. Сварщики откинули маски. Из цехов стали выходить люди. Они молча смотрели на одинокую фигуру на рубке.

– Михалыч… – прошептал кто-то. – Что он задумал…
– Довели человека, – отозвался другой, старший. – Совсем довели.

Михалыч не спеша достал свою морскую трубку, единственную роскошь, набил её табаком. Закурил. Дымок тонкой струйкой поплыл в мокрый воздух. Он смотрел поверх всех, в своё прошлое, в то море, которого больше не было.

Участковый, покраснев от злости и неловкости, опять завопил в мегафон:
– Прекратите этот концерт! Немедленно спуститесь!

Музыка гремела, заполняя весь док, билась об стены цехов:
«Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!»

Михалыч вздохнул. Глубоко. В его взгляде мелькнула тоска и… облегчение. Он больше не был брошенным стариком на ржавом судне. Он был капитаном. На мостике своего корабля. В своём последнем походе.

– Как скажете, – тихо сказал он, словно отвечая на приказ свыше.

И бросил тлеющую трубку в открытый люк, в шипящую, насыщенную газом тьму отсека.

Наступила секунда абсолютной тишины. Казалось, даже дождь перестал стучать.

А потом мир взорвался.

Ослепительная вспышка оранжево-белого пламени вырвалась из всех отверстий лодки: из люков, из шахт. Глухой, чудовищный грохот, от которого задрожала земля и зазвенели стёкла в цехах. Рубку «Вепря» окутало огненное облако, вырвавшееся на свободу.

Когда дым и пыль стали рассеиваться, люди увидели, что рубки… нет. Её сорвало и отбросило, как щепку. Стальной корпус в доке был чёрным, обугленным, с огромными, рваными пробоинами.

Играла только магнитола, уцелевшая чудом на краю выбоины, доигрывая финал:
«…Прощайте, товарищи, с Богом, ура!»

А потом наступила тишина. Настоящая. Только шипение дождя на раскалённый металл и чьё-то сдавленное рыдание в толпе рабочих.

Он не сдался. Его «Варяг» не сдался.