Звон вилки о фарфоровую тарелку в нависшей тишине прозвучал как выстрел. Я даже вздрогнула, хотя, казалось бы, чего бояться? Мы сидели за столом отмечая, по иронии судьбы, День семьи, любви и верности. Но любви здесь не было уже давно, а верность осталась только у нас с Сергеем - верность здравому смыслу.
- Ну что, так и будете сидеть, глаза в тарелки прятать? - голос Марины, старшей сестры моего мужа, дрожал от сдерживаемой истерики. Она крутила в пальцах ножку фужера с такой силой, что я боялась, стекло сейчас лопнет и брызнет осколками прямо в салат. - Совесть-то не жмёт, Сережа? Квартирка бабушкина поперек горла не встала?
Сергей, мой муж, медленно отложил вилку. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, как напряглись желваки на скулах. Он постарел за эти три года. Постарел, ухаживая за той самой бабушкой, о которой сейчас так пекутся «любящие» родственники.
- Марина, прекрати, - тихо, но твердо сказал он. - Мы это уже обсуждали.
- Ах, обсуждали?! - взвизгнула она, и маска приличия окончательно сползла. - Ты называешь «обсуждением» то, что ты подсунул выжившей из ума старухе бумаги на подпись, пока мы работали, как проклятые, чтобы прокормить свои семьи?!
Олег, младший брат, сидевший напротив, демонстративно отодвинул тарелку и скрестил руки на груди. Его лицо выражало вселенскую скорбь и презрение одновременно.
- Дело не в деньгах, брат, - процедил он, не глядя Сергею в глаза. - Дело в справедливости. Нас трое. А квартира одна. Бабушка любила всех одинаково. Ты просто воспользовался моментом. Это... подло.
В комнате повисла густая, липкая тишина, что хотелось открыть окно и выпрыгнуть. Я посмотрела на мужа. В его глазах плескалась такая боль, что мне стало физически плохо. Они не просто делили квадратные метры. Они прямо сейчас, методично и жестоко, убивали в нем веру в семью.
***
А ведь еще пять лет назад всё было иначе. Бабушка Вера, Вера Игнатьевна, была стержнем этой большой, шумной семьи. Стальной характер, закаленный работой на заводе, удивительным образом сочетался в ней с невероятной добротой. Её "трешка" в сталинском доме с высокими потолками всегда была открыта для внуков. Пироги с капустой, новогодние ёлки до потолка, запах ванили и старых книг...
Всё рухнуло в один день, когда Веру Игнатьевну разбил инсульт.
Врачи тогда сказали прямо: «Шансов на полное восстановление мало. Нужен постоянный уход. Или сиделка, или... решайте сами».
Мы собрались на семейный совет прямо в больничном коридоре, где запах хлорки и лекарств, казалось, въелся в стены.
- У меня ипотека и двое детей, я не потяну сиделку, - сразу отрезала Марина, поправляя дорогую сумку на плече. - И забрать к себе не могу, у нас Димка к ЕГЭ готовится, ему тишина нужна.
- Я в командировках постоянно, - развел руками Олег. - Какая из меня сиделка? Да и жена не согласится, вы же знаете её характер.
Все взгляды устремились на Сергея. Он молчал. Он просто любил бабушку. Не за квартиру, не за пироги. А просто потому, что она была его родным человеком.
- Мы будем ухаживать, - сказал он тогда.
Я не спорила. Я знала, что он не сможет иначе. Но я даже не представляла, какой ад нас ждет впереди.
Три года. Три бесконечных года.
Первое время бабушка жила у себя в квартире, а мы приезжали по очереди , чтобы накормить ее и дать все лекарства. Затем Вере Игнатьевне стало хуже и пришлось перевезти ее к нам.
Инсульт изменил её личность. Из мудрой женщины она превратилась в капризного, иногда агрессивного ребенка. Ночные крики, памперсы, пролежни, которые нужно обрабатывать каждые два часа, кормление с ложечки...
Сергей перешел на удаленку, потеряв в зарплате. Мы забыли, что такое отпуск. Мы забыли, что такое спать 8 часов подряд. Я научилась делать уколы, Сергей научился ворочать тяжелое, обмякшее тело, чтобы поменять белье.
А где были они? Марина и Олег?
Они появлялись. Раз в месяц, на полчаса. Привозили пакет апельсинов (которые бабушке было нельзя из-за аллергии), чмокали её в щеку, морщили нос от запаха лекарств и спешили уйти.
- Ой, тут так душно, у меня голова разболелась, - говорила Марина, стоя в дверях уже в пальто. - Сереж, ты молодец, держись. Ну, мы побежали.
Олег вообще ограничивался звонками по праздникам: «Ну как она? Дышит? Ну привет передавай».
Бабушка, в редкие моменты просветления, всё видела. Она плакала, глядя на Сергея, который, с серыми кругами под глазами, читал ей вслух её любимого Чехова.
- Загнала я тебя, Сереженька, - шептала она сухими губами. - Прости старую...
- Ну что ты, ба, - улыбался он, поправляя ей подушку. - Живи только.
Полгода назад её не стало. А потом нотариус огласил завещание. Квартира, та самая сталинка в центре, переходила Сергею. Полностью.
Формулировка в завещании была простой и убийственной: «Внуку моему Сергею, единственному, кто подал мне тот самый стакан воды не на словах, а на деле».
И начался второй круг ада. Теперь уже не медицинский, а моральный.
***
Салат оливье, который я готовила три часа, казался теперь безвкусной замазкой.
- Мы подадим в суд, - вдруг заявила Марина, перестав крутить фужер. Теперь она смотрела на нас холодным, расчетливым взглядом. - Мы докажем, что она была невменяема. Что ты давил на неё. Что вы ее изолировали от нас специально!
У меня внутри всё похолодело. Изолировали? Да мы умоляли их приехать! Мы просили посидеть с ней хоть пару часов в выходные, чтобы мы могли просто сходить в парк и подышать воздухом!
- Изолировали? - голос Сергея задрожал, но уже не от страха, а от ярости. - Марин, ты в своем уме? Я звонил тебе, когда у нее поднялась температура под сорок! Я просил тебя помочь найти лекарство! Что ты ответила? Что у тебя маникюр?!
- Не ори на меня! - взвизгнула золовка. - У меня жизнь! Я не обязана была хоронить себя заживо рядом с уткой, как ты! Это был твой выбор!
- Вот именно! - подхватил Олег. - Ты выбрал уход, мы твой выбор уважаем. Но наследство - это другое. Мы такие же внуки! Почему мы должны остаться ни с чем? Это несправедливо! Мы уже и риелтору звонили, квартиру можно продать миллионов за пятнадцать. По пять на брата. Это было бы по-божески.
Слово «по-божески» из уст человека, который не приехал даже на панихиду, сославшись на «срочное совещание», прозвучало как кощунство.
Я смотрела на эти лица. Знакомые с молодости лица. И видела чужих людей. Алчных, жестоких, уверенных в своей правоте. Для них эти три года наших мучений не существовали. Для них существовал только конечный результат - квартира.
- Значит так, - Сергей встал. Он был высоким, и сейчас, в гневе, казался огромным. - Никакого суда не будет, потому что вы знаете, что проиграете. Бабушка была в здравом уме, и справка от психиатра на момент составления завещания у нотариуса есть. Она предвидела это. Она знала вас лучше, чем я думал.
- Ты... ты чудовище, - прошипела Марина. - Ты нас обокрал! Родную сестру! У меня кредиты! У Димки институт платный! Тебе плевать на племянника?
Вот он, главный козырь. Дети. Манипуляция чувством вины.
- А тебе было плевать на бабушку, когда она звала тебя в бреду? - тихо спросила я. Впервые за вечер.
Взгляды скрестились на мне.
- Ты вообще молчи, - рявкнул Олег. - Это ты его настроила! Это тебе квартира нужна была, вот ты и старалась, горшки выносила, выслуживалась! Подсидела старушку!
Это было последней каплей. Сергей шагнул к столу и с силой ударил по нему ладонью. Посуда жалобно звякнула.
- Вон, - сказал он.
- Что? - опешила Марина.
- Вон из моего дома. И чтобы духу вашего здесь не было. Вы хотите справедливости? Справедливость - это когда каждый получает по заслугам. Вы получили ровно то, что вложили - ноль.
- Ты пожалеешь! - Марина вскочила, опрокинув стул. - Мы тебе бойкот объявим! Вся родня узнает, какой ты мерзавец! Мать бы в гробу перевернулась, если бы видела, как ты с родной сестрой поступаешь!
- Мать нас учила быть людьми, - глухо ответил Сергей. - А вы превратились в стервятников.
Они уходили шумно, с проклятиями, хлопая дверями так, что сыпалась штукатурка. Мы остались одни в пустой квартире, где на столе так и стоял нетронутый торт, а в воздухе висел запах скандала и приторных духов Марины.
***
Сергей опустился на стул и закрыл лицо руками. Его плечи вздрагивали. Я подошла и обняла его, прижавшись щекой к его колючей щетине.
- Я всё правильно сделал? - спросил он глухо. - Лен, может, правда... поделить? Чтобы мир был? Они же родные...
Я посмотрела на него. На этого доброго, честного мужчину, которого так легко сломать, если бить по самому больному - по его совести.
- Сережа, - сказала я твердо, глядя ему в глаза. - Если ты сейчас отдашь им эту квартиру, ты предашь не себя. Ты предашь бабушку. Она хотела, чтобы это досталось тебе. Это была ее воля. Ее благодарность. Не смей обесценивать ее решение ради людей, которые вспомнили о ней только тогда, когда запахло деньгами.
Он молчал долго. Потом вздохнул, и это был вздох человека, сбрасывающего с плеч тяжелый груз.
- Ты права. Просто... больно.
***
В следующие недели мы действительно стали изгоями. Телефон разрывался от звонков дальних тетушек и троюродных сестер. Нам писали гневные сообщения в соцсетях, обвиняли в мошенничестве, в бессердечии. Марина развила бурную деятельность, рассказывая всем, кто готов был слушать, душераздирающую историю о том, как "злая невестка и брат-предатель" лишили ее куска хлеба.
Нас не пригласили на юбилей дяди Вани. Нас удалили из общего семейного чата. На улице, встретив нас случайно, Олег перешел на другую сторону дороги, демонстративно сплюнув.
Было ли это тяжело? Да. Неприятно? Безумно.
Через месяц, вечером, мы с Сергеем пришли в ту самую бабушкину квартиру. Там всё еще пахло ею. Мы начали разбирать вещи. Старые фотографии, письма родных, открытки...
В одной из книг, в томике стихов Ахматовой, который лежал на тумбочке у кровати, я нашла сложенный вчетверо листок бумаги. Это не было завещанием. Это было просто письмо. Написанное дрожащей рукой, с трудом разбираемыми буквами.
"Сережа, Леночка. Я знаю, что будет, когда меня не станет. Я знаю своих внуков. Марина и Олег - неплохие люди, но жизнь их испортила, или я упустила что-то в воспитании. Они любят вещи, а не людей. Не отдавайте им квартиру. Не потому что мне жалко, а потому что это будет неправильно. Зло не должно вознаграждаться. А любовь должна. Будьте счастливы здесь. И не вините себя ни в чем. Люблю вас. Баба Вера."
Сергей читал это письмо, и слезы катились по его щекам, не переставая. Он плакал и улыбался одновременно.
- Она всё знала, - прошептал он. - Она нас защитила. Даже оттуда.
В тот момент я поняла, что никакой бойкот, никакие проклятия родственников не имеют значения. Мы остались одни? Нет. Мы остались с чистой совестью и памятью о человеке, который любил нас по-настоящему.
А родственники... Знаете, жизнь удивительная штука. Через полгода до нас дошли слухи, что Марина влезла в очередную финансовую пирамиду, надеясь быстро разбогатеть, и потеряла даже то, что у неё было. Олег разругался с женой из-за раздела их собственного имущества при разводе. Их «союз обиженных» распался так же быстро, как и возник, потому что он держался на зависти и злобе, а это - самый ненадежный фундамент.
Иногда, проходя мимо церкви, я ставлю свечку за упокой рабы Божьей Веры. И прошу для Марины и Олега ума и сердца. Хотя бы немного.
Семья - это не те, с кем у тебя одна кровь. Семья - это те, кто держит тебя за руку, когда тебе страшно, и меняет тебе белье, когда ты беспомощен. Это те, кто рядом. Всё остальное - просто генетика. И квартира тут совершенно ни при чем. Хотя, признаюсь честно, пить чай на кухне с высокими потолками, зная, что справедливость восторжествовала - это особое, ни с чем не сравнимое удовольствие.
Жизнь всё расставит по своим местам. У нас - расставила. И я ни о чем не жалею.