Я тридцать лет возглавляю единственный в области литературный альманах, превратившись из ценителя прекрасного в профессионального ассенизатора чужого графоманства. Но когда на мой стол легла рукопись настоящего гения, я понял: в нашем мире таланту выжить сложнее, чем проститутке в монастыре. Особенно если на кону стоит юбилей местной «поэтессы» и бесплатная аренда офиса у самодура-директора.
***
Я снова драл затылок так, что искры летели из глаз. Мои сотрудники — три замученные тетки и верстальщик с вечным перегаром — забились по углам. Они знали: если Пал Палыч вскрыл черепную коробку ногтями, значит, в редакции «Вестника Зауралья» назревает буря.
— Пал Палыч, вы бы поаккуратнее, — пискнула секретарша Светочка, — кровь же пойдет.
— У меня уже мозг кровоточит, Света! — рявкнул я, швыряя на стол пачку листов. — Открой окно, здесь воняет несбывшимися надеждами и плохой рифмой!
На моем столе лежала ОНА. Рукопись. «Стеклянный берег» некоего Кости Тихонова. Я прочитал первую страницу и захотел плакать. Прочитал вторую — и захотел уволиться, чтобы не позорить этот текст соседством с нашими постоянными авторами.
— Кто это принес? — я ткнул пальцем в бумагу.
— Да паренек какой-то, — Света пожала плечами. — Щуплый, в куртке на рыбьем меху. Сказал, что работает на почте. Просил прощения за каждый вздох.
— Просил прощения? — я горько усмехнулся. — Это мы должны у него на коленях просить прощения за то, что заставим его буквы стоять рядом с высерами мадам Громовой!
В дверь без стука ввалилась та самая «мадам». Антонина Громова, местная «звезда» поэзии, в шляпе, похожей на сдохшую ворону.
— Пашенька! — взвизгнула она. — Я принесла правки к моему юбилейному блоку! Надеюсь, фото на обложке уже в ретуши? Я хочу, чтобы морщинки у глаз выглядели как лучики мудрости, а не как... ну ты понимаешь!
— Антонина Петровна, — я медленно выдохнул, — у нас ЧП. У нас гений в прихожей наследил.
— Какой еще гений? — она презрительно скривилась. — Паша, не паясничай. У меня юбилей, шестьдесят лет! Город ждет мой цикл «Березовые слезы». Ты же не хочешь, чтобы я позвонила в мэрию?
— Вы всегда туда звоните, — устало заметил я. — Даже когда у вас принтер зажевывает бумагу.
— И буду звонить! — она хлопнула ладонью по столу, прямо по рукописи Тихонова. — Потому что я — лицо этого города! А это что за мусор? Опять какой-то непризнанный сопляк?
— Этот «мусор», Антонина, — я вырвал листы из-под ее пухлой ладони, — через сто лет будут в школах изучать. А вашими «слезами» будут вытирать руки в придорожных кафе.
Она задохнулась от возмущения. Лицо пошло красными пятнами.
— Ты... ты... да ты знаешь, кто мой зять?! — прошипела она.
— Знаю. Начальник департамента ЖКХ. Очень литературная связь.
***
Чтобы вы понимали масштаб катастрофы: наша редакция ютилась в подвале технического лицея. Бесплатно. Точнее, за «литературные услуги» директору лицея, Семену Марковичу Кувалдину.
Кувалдин считал себя великим прозаиком-реалистом. Его тексты были как кирпичи: тяжелые, серые и абсолютно бесполезные в эстетическом плане.
— Пал Палыч, зайди-ка, — раздался в трубке бас директора.
Я поплелся на второй этаж. В кабинете пахло коньяком и старой кожей. Кувалдин сидел, развалясь в кресле, и крутил в руках новую главу своего романа «Трудовые будни арматурщика».
— Вот, Паша, дописал сцену заливки бетона. Семнадцать страниц. Чистый драйв! — он самодовольно хмыкнул.
— Семнадцать страниц заливки бетона? — я почувствовал, как дергается левый глаз. — Семен Маркович, у нас объем номера ограничен.
— И что? — его глаза сузились. — Ты намекаешь, что бетон важнее, чем моя арендная ставка?
— Нет-нет, что вы... — я сглотнул ком.
— То-то же. И еще. Там Громова жаловалась, что ты ее обидел. Ты это брось. Она женщина заслуженная. Поставь ее цикл полностью. И интервью на разворот.
— Семен Маркович, ко мне сегодня пришел человек... — я попытался зайти с другой стороны. — У него потрясающий рассказ. О войне, о любви, о настоящем. Если мы его опубликуем, нас заметят в Москве! О нас напишут в «Литературке»!
Кувалдин громко расхохотался, обнажив золотые зубы.
— Москва? Паша, ты бредишь. Кому мы нужны в Москве? Нам здесь жить надо. А здесь правила простые: Громова — в номер, я — в номер, реклама мебельного цеха — на задник. Понял?
— Но это же убийство! — я почти кричал. — Мы превращаем журнал в мусорную корзину!
— Не в корзину, а в семейный альбом, — отрезал он. — Свободен. И чтобы к утру макет был у меня на столе. Без твоего «гения».
***
Я вышел из кабинета, чувствуя себя последним подонком. В коридоре, прижавшись к стенке, стоял тот самый парень. Костя Тихонов.
Он был еще бледнее, чем я себе представлял. Старая куртка, стоптанные ботинки и глаза — огромные, лихорадочные, как у человека, который не спал неделю.
— Простите... — прошептал он, заикаясь. — Я за ответом. Вы посмотрели?
Я посмотрел на него и захотел провалиться сквозь землю.
— Костя, зайдите в кабинет.
Мы сели. Я долго молчал, перебирая его листы. Каждое слово в «Стеклянном береге» звенело. Это была проза уровня Набокова, смешанная с жесткостью Довлатова.
— Ну как? — он подался вперед. — Совсем плохо, да? Я так и знал. Мама говорит, я дурью маюсь...
— Костя, это гениально, — честно сказал я.
Он замер. На его лице отразился такой детский, чистый восторг, что мне стало физически больно.
— Правда? Вы не шутите?
— Я такими вещами не шучу. Это лучшее, что я читал за последние двадцать лет. Но...
Его улыбка медленно сползла.
— Но?
— Мы не можем это напечатать. Сейчас. Мест нет. Все забито юбилеями, администрацией и... бетоном.
— А когда? В следующем номере? — в его голосе еще теплилась надежда.
— В следующем — юбилей города. Потом — отчетный выпуск союза писателей...
— Понятно, — он опустил голову. — Простите, что отнял время.
— Сядьте! — я почти приказал. — Послушайте, Костя. Этот город — болото. Здесь талант — это оскорбление для окружающих. Если вы останетесь здесь, они вас сожрут. Громовы, Кувалдины... они не простят вам того, что вы умеете складывать слова лучше, чем они.
— Но я никуда не могу уехать, — он горько усмехнулся. — У меня мама парализована. Я на почте работаю, чтобы на лекарства хватало.
***
Вечером в редакцию приперся Вадик — наш верстальщик. Он принес макет.
— Пал Палыч, глянь. Громова на обложке выглядит как трансвестит в депрессии. Переделывать?
— Оставь как есть, — махнул я рукой. — Пусть все видят это уродство.
— А пацана того? Вставим хоть в хвост?
— Куда, Вадик? Вместо рекламы пластиковых окон? Или вместо статьи про достижения аграриев?
В этот момент дверь распахнулась, и влетела Лидия Борисовна, наш корректор. Женщина-кремень, которая за тридцать лет работы не пропустила ни одной запятой. В руках она держала рукопись Тихонова.
— Пал Палыч! — она грохнула стопку на стол. — Вы это читали?!
— Читал, Лидия Борисовна. Читал.
— И вы собираетесь печатать Струйникова с его «мозолистыми руками» вместо ЭТОГО?! — ее голос дрожал от ярости. — Я тридцать лет исправляю «подъезжая к станции, у меня слетела шляпа» у наших местных графоманов! Я задыхаюсь в этом навозе! И вот, когда Бог послал нам розу, вы хотите ее выбросить в помойку?!
— Лида, у меня нет выбора! — я вскочил. — Кувалдин вышвырнет нас на улицу! Громова сожрет меня живьем!
— Пусть вышвыривают! — крикнула она. — Уйдем в подвал, будем печатать на ротапринте, но это... это должно увидеть свет!
— Вы готовы голодать ради литературы? — я посмотрел ей в глаза.
— Я готова не стыдиться своей работы хотя бы раз в жизни! — отрезала она.
В этот момент зазвонил телефон. Это была Громова.
— Паша, я тут подумала... — ее голос был медовым. — Давай добавим еще три страницы моих ранних стихов. Тех, что про пионерию. Сейчас это в тренде — патриотизм, все дела.
— Антонина Петровна, — я почувствовал, как внутри что-то лопнуло. — Идите в задницу со своей пионерией.
В трубке воцарилась гробовая тишина.
— Что ты сказал? — прошипела она.
— Я сказал: ваш юбилей отменяется. Мы печатаем литературу. Настоящую. А вы — свободны.
***
Утро началось не с кофе, а с визита судебных приставов и Кувалдина.
— Ты что, Паша, берега попутал? — директор лицея стоял в дверях, его лицо было цвета переспелого помидора. — Громова в истерике. Мэр в недоумении. Ты сорвал график выпуска!
— Я спас репутацию журнала, Семен Маркович, — я спокойно пил чай из щербатой кружки. — Макет переделан. Тихонов идет на сорок страниц. Ваша заливка бетона сокращена до абзаца.
Кувалдин подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и дешевой злостью.
— Значит так. До конца дня освобождаешь помещение. Имущество — столы, компы — остается здесь в счет долга по аренде. Ты уволен.
— Я не могу быть уволен, — я улыбнулся. — Журнал зарегистрирован на меня как на частное лицо. Вы можете забрать подвал, но не название.
— Кому нужно твое название без денег и типографии? — он сплюнул на пол. — Ты сдохнешь под забором вместе со своим «гением».
— Возможно. Но я сдохну редактором, а не прихлебателем.
Мы собирали вещи под дождем. Светочка плакала, Лидия Борисовна с гордо поднятой головой несла коробку со словарями. Вадик тащил системный блок, который мы «забыли» сдать по описи.
Костя Тихонов стоял у ворот лицея, наблюдая за этим разгромом.
— Это из-за меня? — его голос дрожал. — Зачем вы это сделали? Теперь у вас ничего нет...
— У нас есть твой текст, Костя, — я положил руку ему на плечо. — А это больше, чем все их кабинеты и юбилеи.
***
Я позвонил старому приятелю в Москву. Его звали Марк, он вел отдел прозы в толстом литературном журнале.
— Марк, я тебе на почту скинул файл. Прочитай. Только не сейчас, а когда будет время.
— Паша, ты же знаешь, я провинциальную самодеятельность не читаю, — лениво отозвался он.
— Это не самодеятельность. Это приговор нам всем.
Через два часа Марк перезвонил сам. Его голос изменился. В нем не было и следа былой вальяжности.
— Где ты его взял?
— На почте работает. Маму парализованную кормит.
— Паша... это... это невероятно. Я покажу это главному. Мы забираем его в номер. И статью о нем напишем. Ты сможешь его привезти в Москву?
— На какие шиши, Марк? Нас выкинули на улицу.
— Мы оплатим. Билеты, гостиницу. Слушай, Паша, ты понимаешь, что ты сделал? Ты открыл нового классика.
Я положил трубку и посмотрел на своих сотрудников. Мы сидели в моей тесной двушке, заваленной коробками.
— Слышали? — спросил я.
Лидия Борисовна впервые на моей памяти улыбнулась.
— Ну что, Пал Палыч, — сказал Вадик, открывая бутылку дешевого вина. — Похоже, мы не зря потеряли работу.
***
Прошло полгода.
Костя Тихонов стал сенсацией. Его «Стеклянный берег» перевели на три языка. Он получил престижную премию, купил маме квартиру в хорошем районе и... перестал мне звонить.
Нет, я не в обиде. Гении всегда эгоистичны. Им некогда помнить о тех, кто драл затылок в пыльных подвалах, выбивая им место под солнцем.
«Вестник Зауралья» закрылся. Громова выпустила свой сборник за счет мэрии, но его никто не купил — тираж так и гниет на складе. Кувалдин продолжает заливать бетон в своих рукописях, но теперь их читает только его секретарша.
Я работаю ночным сторожем на складе пиломатериалов. Здесь тихо, пахнет деревом и можно много читать.
Иногда я открываю книгу Кости с его автографом: «Человеку, который поверил». И знаете, что самое странное? Я до сих пор чешу голову, когда вспоминаю тот день.
Потому что в глубине души я задаю себе один и тот же вопрос, на который у меня нет ответа.
А стоила ли одна гениальная строчка судеб четырех обычных людей, которые остались на обочине, чтобы эта строчка была прочитана?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.