Ветер с Черного моря гулял по улочкам Херсонеса¹, забираясь в окна глинобитных домов и принося с собой солёную свежесть. В небольшой келье, освещённой неровным светом лампады, двое братьев склонились над дубовой дощечкой, залитой воском. Фигура Константина-философа, младшего, которого все звали Кириллом², была подобна натянутой струне; его глаза, привыкшие к чтению греческих и латинских свитков, горели лихорадочным блеском. Рядом, мощный и невозмутимый, сидел Мефодий, бывший воин и управитель, а ныне — его правая рука и опора.
Стружка кудрявилась под резцом, падая на грубый холст, покрывавший стол. Кирилл с досадой стирал нанесённые знаки.
— Не то, брат, всё не то! — прошептал он. — Я слышу их речь. Она струится, как вода в горном ручье, но ловить её этими каменными буквами — всё равно что мерить море напёрстком. Звуки их иные. «Жи», «ша»... Как передать это греческим «дзетой» или латинским «эсом»? Выходит криво и косноязычно.
Мефодий положил свою большую руку на плечо брата. Его спокойствие было подобно гранитной скале.
— Ум твой — пахарь на упряжном поле, Константин. Ты рвёшься вперёд, не давая земле осесть. Отдохни. Вспомни, как мы в детстве на Солуни³ слушали речь славян на рынке. Она не была для нас чуждой почвой.
— Почвой, в которую нужно бросить зёрна Истины! — воскликнул Кирилл, вскакивая. — Но как бросить, если зёрнам не во что прорасти? Они не могут читать Писание на непонятном языке, словно птицы, клюющие нарисованные ягоды. Им нужен свой хлеб. Свои буквы.
Он замолчал, глядя на пламя лампады. Тени на стоне плясали немую пляску.
— Помнишь того рыбака, что принёс нам сегодня рыбу? — вдруг сказал Мефодий, его голос был глух и нетороплив. — Он звал сына: «Иди сюдá!» Простой зов. Но в нём — душа их языка. Не пытайся слепить новое из старого воска. Возьми новую дощечку. Начни с чистого листа.
Кирилл обернулся. В глазах его вспыхнул огонь, похожий на тот, что горел в день, когда он вступил в споры с кардиналами из Латераны⁴.
— С чистого листа... — повторил он. — Ты прав, брате. Греческая премудрость — основа, но не окова. Мы должны вышить новую ткань, взяв за основу узор их собственной речи.
Кирилл взял стило⁵ и с принялся выцарапывать на воске. Рождались знаки. Одни были похожи на греческие, но с изгибом, подсказанным славянским выговором. Другие — совершенно новые, рождённые слухом и духом: буква, подобная кресту — «Живете»⁶, символ самой жизни; знак, напоминающий шлем воина — «Слово».
— Вот, смотри, — Кирилл показывал Мефодию. — Это будет «Ша». Слышишь его шуршащий шёпот? А это — «Цы». Не правда ли, похоже на стрекот кузнечика?
Мефодий внимательно вглядывался, его суровое лицо постепенно озарялось улыбкой. Он, знавший цену простым вещам, видел в этих извилистых линиях не просто знаки, а орудия. Как плуг для земли, как сеть для моря.
— Хорошо, — кивнул он. — Это — доброе ремесло. Ты куёшь ключи, Философ. А Господь поможет подобрать эти ключи в замки душ человеческих.
Кирилл отложил стило. Внезапная слабость сковала его; он был истощён этим ночным трудом. Монах обернулся к брату, и в его глазах читалась не только усталость, но и глубокая, пророческая тревога.
— Вот, брате, — тихо сказал он, и голос его звучал слабо. — Мы с тобой как два вола в упряжи. Пашем одну борозду, тяжёлую, но благую. Я чувствую, как силы мои на исходе... И вот, y леса, допахав борозду, падаю, свой день окончив.
Он взял ладонь Мефодия в свои руки.
— A ты хоть и очень любишь гору свою тихую, на Олимпе⁷, где можно спасаться в безмолвии, но не моги ради горы оставить учительство своё. Не оставь начатую нами ниву. Ибо чем иным можешь ты лучше достичь спасения?
Мефодий сжал крепко его руку в ответ. В его молчании было больше силы и обета, чем в самых пламенных клятвах.
— Не бойся, брате, — ответил он твёрдо. — Пока дышу, борозда наша не зарастёт плевелами. Ты дашь им азбуку. А я попробую научить их пахать по ней поле Господне.
И вновь склонились две фигуры над трепетным светом лампады, из-под резца рождались новые, диковинные буквы. За стенами шумело чужое море, а они творили море родное — безбрежный океан славянского Слова, которому только предстояло излиться в мир.
Пролог
Глава 1-я: «Тень Олимпа»⁷
Тишина в монастыре на Малом Олимпе была густой, как старое масло в лампаде. Она не успокаивала, а давила, заставляя уши ловить любой шорох: отдалённый лай собаки в долине, скрип векового кипариса за стеной кельи, мерное, как сердцебиение мира, поскрипывание жерновов внизу, у мельницы. Мефодий сидел на грубо сколоченной табуретке, пытаясь уловить в этом скудном звуковом ручье ту самую, желанную благодать безмолвия. Но её не было.
Он был здесь не юношей, ищущим уединения, а зрелым мужем, прошедшим путь воина и стратега⁸, познавшим вкус власти и византийского чиновничьего крючкотворства. Он пришёл сюда, в эту обитель в Малой Азии, сбросить с плеч тяжёлые, как кольчуга, доспехи мира. Мефодий искал покоя, а находил лишь тишину. А это, как он с горечью понимал, было не одно и то же.
Внутри звучали голоса.
Он закрыл глаза, и его отбросило на два десятилетия назад, в шумный порт Солуни³. Не греческая, чистая речь патрициев, а густой, певучий, чуждый и до боли знакомый гул славянского языка. Он, юный тогда ещё Михаил, сын важного военачальника, стоял с отцом на причале, а мимо них проходили, сгружая тюки с воском и мехами, рослые, бородатые люди в белых холщовых рубахах. Их речь была полна шипящих и свистящих звуков, похожа на шуршание листвы или на плеск волны о берег.
Он не понимал смысла, но слышал музыку. Слышал жизнь. И один старик, проходя мимо, улыбнулся ему, юному греку, и сказал что-то доброе, ласковое. Он не понял слов, но понял улыбку. Это был его первый, детский диалог с целым народом — диалог без слов, но полный смысла.
Потом были годы учёбы, военной службы, управления славянской областью. Он выучил их язык. Он понял их душу — простую, прямую, и такую же крепкую. Он видел, как иноземные священники пытались втолковать им латинские «Pater noster⁹» с видом полководцев, штурмующих крепость. Видел пустые, непонимающие глаза славян, чьи сердца оставались холодны к чуждой, непонятной речи.
И теперь, в этой монастырской тишине, эти голоса, эти лица возвращались к нему. Они были его неотвязной молитвой, его неутихающей внутренней бурей.
Шорох у двери заставил его вздрогнуть. В проёме стоял юный послушник, почти мальчик.
— Брат Мефодий тебе письмо. Из Царьграда¹⁰.
Мальчик протянул свернутый в трубку и опечатанный воском клочок пергамента. Мефодий взял письмо медленно, с тяжёлым предчувствием. Кто мог писать ему? Мирская жизнь осталась там, за стенами.
Он расплавил воск над пламенем лампады, развернул хрустящий лист. И сердце его сжалось, а потом забилось с новой, забытой силой. Почерк был стремительным, угловатым, полным внутреннего огня. Почерк брата Константина.
«Мефодию, брату моему единственному, о Господе радоватися.
Пишу тебе не как монах монаху, но как утопающий — единственному, кто знает, как плавать в бурных водах сего мира. Твоя тишина мне ведома, и тяжко мне нарушать её. Но молчать — значит стать сообщником неправды, что творится на глазах наших.
Прислан ко мне от императора некий философ, хвалящийся своей мудростью. Говорил он много о трёх языках¹¹, коими лишь подобает славить Бога, и о прочих народах как о варварах, недостойных Слова. Душа моя возмутилась до глубины. Вспомнил я наши беседы, вспомнил речь славян, что ты некогда мне растолковывал с любовью великой. Вспомнил их глаза, жаждущие света, но не получающие его ибо свет сей заключён в чуждые для них сосуды.
И вот, мысль, как птица, бьётся в клетке моей груди и не даёт покоя. Разве не можем дать им Слово на языке их? Не силой, но любовью? Не страхом, но духом?
Я переубедил того философа, и он умолк. Но молчание — не победа. Победа — дело. Я еду в Хазарию¹², на диспут к кагану. Но это лишь малая толика. Главный путь лежит дальше, к славянам. Один я не смогу осилить сей путь. Знания моего не хватит. Моё дело — выковать мысль. Твоё — выковать волю и плоть для неё.
Брат, оставь на время свой Олимп. Тень от него падает не только на тебя, но и на тех, кто мог бы получить свет. Вспомни тот рынок в Солуни³. Вспомни их голоса. Разве не слышишь ты в них ту же жажду, что и я?
Жду тебя в Царьграде¹⁰. Как ждал всегда.
Твой брат, Константин.»
Мефодий опустил руку с письмом. Оно вдруг стало невыносимо тяжёлым, будто вылито из свинца. Он подошёл к узкому оконцу своей кельи. Внизу расстилалась зелёная, умиротворённая долина, курился дымок над черепичной кровлей далёкой деревни. Тишина и покой.
Он подошёл к столу, взял перо. Мефодий обмакнул перо в чернильницу и вывел твёрдым, ясным почерком, не похожим на его обычный, уставший почерк монаха:
«Константину, брату моему единственному. Увижу тебя в Царьграде¹⁰. Жди. Твой брат, Мефодий.»
Монах отложил перо. Тишина в келье вдруг изменилась. Она больше не давила. Тишина стала подобна затишью перед битвой. Мефодий вышел на улицу, к кипарису. Дул свежий ветер с гор. Он нёс с собой не тишину, а зов далёкой дороги. Тень Олимпа отступала. Впереди была буря.
Алексей Андров. 1-я глава книги «Кирилл и Мефодий. Рождение славянской письменности»
Друзья, напишите, будет ли интересно прочитать продолжение?
Сноски к главе 1-й
¹ Херсонес — древний греческий полис, основанный в V веке до н.э. на юго-западной оконечности Крыма (совр. территория Севастополя). Ко времени, которое описывается в книге (середина IX века) Херсонес был важным византийским форпостом и центром христианства в Северном Причерноморье.
² Константин-философ, Кирилл (ок. 827–869) — младший из братьев, выдающийся византийский учёный, лингвист и богослов. Получил прозвище «Философ». Принял монашество с именем Кирилл незадолго до своей смерти.
³ Солунь (Фессалоники) — византийский город (совр. Салоники, Греция), родной город Константина (Кирилла) и Мефодия. Расположенный на границе славянских земель, он был местом активного смешения греческой и славянской культур, что оказало ключевое влияние на будущих просветителей.
⁴ Латеран — дворец и базилика в Риме, в IX веке — резиденция пап римских. Споры Константина (Кирилла) с кардиналами «из Латераны» отсылают к его дипломатическим и богословским миссиям в Рим и его полемику с западным духовенством по различным вопросам, включая славянскую литургию.
⁵ Стило (стиль) — заострённый металлический или костяной стержень, использовавшийся в античности и Средневековье для письма по восковым табличкам (дощечкам, залитым воском). Другой, плоский конец стило служил для стирания написанного.
⁶ «Живете» — одна из букв созданной Кириллом и Мефодием славянской азбуки (глаголицы, а позднее и кириллицы). Название буквы происходит от слова «жить» или «жизнь». Её форма, напоминающая крест, символизировала христианскую жизнь.
⁷ Малый Олимп, Олимп — гора в Малой Азии (ныне территория Турции), недалеко от побережья Мраморного моря. В Византии была известна как место расположения нескольких монастырей, куда удалялись для аскетической жизни и созерцания. Мефодий провёл там несколько лет до призыва брата.
⁸ Стратег — в Византийской империи высокий военно-административный титул, а также правитель крупной военно-территориальной единицы (фемы). Упоминание о том, что Мефодий был «стратегом», указывает на его опыт управления одной из славянских областей империи (возможно, Славинии), что дало ему глубокое знание языка и обычаев славян.
⁹ «Pater noster» (лат. «Отче наш») — первые слова самой известной христианской молитвы. Здесь символизирует латинский богослужебный язык, непонятный славянам.
¹⁰ Царьград — славянское название столицы Византийской империи, Константинополя (совр. Стамбул). Крупнейший политический, культурный и религиозный центр христианского мира того времени.
¹¹ Три языка — отсылка к распространённой в то время в Западной церкви концепции «трехъязычия» (трилингвизма). Согласно ей, богослужение и Священное Писание могли существовать только на трёх «священных» языках: древнееврейском, греческом и латинском. Константин (Кирилл) яростно полемизировал с этой идеей, отстаивая право каждого народа славить Бога на своём родном языке.
¹² Хазария, каган — Хазарский каганат, могущественное государство VII–X веков, располагавшееся в низовьях Волги, в Приазовье и на Северном Кавказе. Его правитель носил титул каган. Византия активно вела с Хазарией дипломатию, в том числе религиозные диспуты.