Озеро лежало за лесом.
Не рядом. Не на виду. Чтобы дойти нужно пройти через сосняк, перейти ручей по гнилому бревну, спуститься по косогору, заросшему крапивой. Бабушка говорила:
— Туда не ходи. Глубокое. Дно илистое. Утонешь — никто не услышит.
Но Анна ходила.
Ей было восемь. Каждую субботу после обеда, когда бабушка спала на лавке под окном, она уходила. Тихо. Без слов. Просто вставала из-за стола и шла к двери.
— Куда? — спрашивала бабушка, не открывая глаз.
— К берёзам.
Бабушка кивала. Знала — не к берёзам. Но не спорила. Как будто понимала: девочка идёт туда, куда должна.
Озеро было чёрным.
Не от тени. От глубины. Вода густая, как смола. У берега чуть светлее, с кувшинками, чьи листья лежали на поверхности, как ладони, обращённые вверх. Но в центре чёрная бездна. Ни отражения неба. Ни солнечных зайчиков. Просто тьма.
Анна садилась на камень у самой кромки.
Снимала босоножки. Опускала ноги в воду.
Холод обжигал. Не приятный. Ледяной. Как будто вода всасывала тепло из тела. Но она не вынимала ноги. Сидела. Смотрела вглубь.
И видела.
Не рыб. Не коряги. Движение. Там, внизу кто-то был. Не человек. Не зверь. Просто — присутствие. Как будто озеро дышало. Медленно. Глубоко. И с каждым выдохом звало её.
Иди, — шептало без слов. — Иди ко мне.
Она наклонялась.
Вода подступала к коленям. К бёдрам. Сердце колотилось не от страха. От желания. Хотелось лечь. Раскинуть руки. Погрузиться в эту чёрную тишину. Раствориться. Перестать быть Анной — дочкой, внучкой, сестрой. Стать ничем. Стать водой.
Ноги сами тянулись вперёд.
Один шаг. Второй. Вода до пояса. Холод сжимал грудь. Лёгкие отказывались дышать.
Ещё, — шептало озеро. — Ещё немного.
И тогда — страх.
Не страх боли. Не страх темноты. Страх смерти. Чистый, животный. Как будто тело вспомнило: ты должна жить. Ты не имеешь права уйти.
Она отступала.
Выходила на берег. Падала на траву. Задыхалась. Плакала без слёз, с судорогой в горле.
Почему? — спрашивала себя. — Почему я хочу туда?
Однажды бабушка нашла её у озера.
Не кричала. Не ругала. Просто села рядом на тот же камень. Посмотрела в чёрную воду.
— Знаешь, что говорят старые люди? — спросила тихо.
Анна молчала.
— Вода — как жизнь. Может напоить. Может утопить. Зависит не от воды. От того, как к ней подойдёшь.
— А что там, на дне? — спросила Анна.
Бабушка долго молчала. Потом:
— Кто-то. Или — ничего. Но если ты чувствуешь, что там кто-то есть… значит, он есть. Для тебя.
— Он зовёт меня.
— Зовёт. Но не все зовы — к добру. Некоторые зовут, чтобы забрать.
— А как понять?
— Сердцем. Если после зова остаётся тепло — иди. Если холод — беги.
Анна посмотрела на воду. Вода молчала. Но тяга осталась — глубокая, как корни берёзы.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Бойся, — сказала бабушка. — Страх — не слабость. Страх умнее смелости.
Она больше не подходила к кромке.
Сидела на камне на расстоянии вытянутой руки. Смотрела в глубину. Слушала зов. Но не поддавалась.
И поняла:
вода — двойственна.
Утром, когда солнце касалось поверхности, вода давала силу. Анна сидела часами и чувствовала, как тревоги уходят, как тело становится лёгким, как будто её тоже несут волны.
Вечером, когда тени удлинялись, вода становилась врагом. Холодной. Жадной. Готовой проглотить и не выпустить.
Так и любовь, — подумала она однажды. — Может согреть. Может утопить. Зависит не от любви. От того, как к ней подойдёшь.
Ей было восемь. Она ещё не знала, что это пророчество.
Много лет спустя, в пятьдесят лет, она пойдёт на регрессивный гипноз.
Лежа с закрытыми глазами, она увидит: скала над океаном. Ветер в волосах. Мужчина у края — его лицо неясно, но она знает: это он. Он протягивает руку.
— Иди, — говорит. — Мы вместе.
Она делает шаг. Ещё один. И бросается в пучину — не от отчаяния. От радости. Как будто вода — дом.
Когда она откроет глаза в кабинете гипнолога, тот скажет:
— Ваш страх глубины и высоты — отсюда. Вы умерли в воде. Добровольно.
Она не ответит. Потому что знает: не умерла. Вернулась. Чтобы пройти тот путь снова, но иначе. Не броситься. Пройти рядом. Не раствориться. Остаться собой.
А тогда, в восемь лет, она просто вставала с камня и шла домой.
К берёзам.
Они ждали её — белые, стройные, с ветвями, протянутыми навстречу. Она обнимала ствол. Прижималась щекой к коре.
И чувствовала: ты жива. Ты здесь. Ты — Анна.
Берёза молчала. Но в этом молчании было больше правды, чем во всех словах взрослых.
Ты не одна, — шелестела листва. — Мы с тобой.
И она верила.
Потому что берёзы не звали её в бездну.
Они держали её.
Как много лет спустя он будет держать её душу — не притягивая к себе, не растворяя в себе. А давая ей остаться — Анной. До конца.